Согласно сюжету, и без того испорченная планета испортилась окончательно. Эко-безобразия породили генный дефект, приводящий к массовой гемофилии и избыточной детской смертности. Отобранные доброкачественные особи решено заморозить в криокамере, а перед запуском в грядущее натаскать на выживание в дикой природе, в которую превратится вымершая Земля через сто лет.
И вся эта воображаемая катастрофа задумывалась только для того, чтобы ретранслировать в первобытное завтра нынешнюю демократию и гуманизм. У Голубевых шестеро потомков, и справедливый дележ наследства в условиях катаклизма, вероятно, заботит их весьма серьезно. Однако слабая (в силу возраста) теоретическая подготовка мешает все карты. На внедрении передовых форм организации жизни в архаичные социумы погорели и более мощные системы. Сначала на стройке социализма в доиндустриальных мирах надорвался СССР: деньги кончились. Его место заняли США с Европой, насаждавшие городскую демократию в феодальных обществах Северной Африки и Ближнего Востока, с тем же успехом. Теперь за установление светлых начал в охотничье-промысловом первобытном социуме взялись Голубевы, которых диалектический материализм и азы общественного устройства обошли стороной.
Им (как и Америке) никто не объяснил, что пропитание и безопасность в отсталых мирах обеспечивается силой, которая одна и имеет значение. По той же причине феминоцентризм там невозможен: женщины по природе слабее (будь иначе, спорт не делился бы на мужской и женский).
Поэтому подготовка детей к дикой жизни больше напоминает не тренинг северокорейского спецназа (как следовало бы), а «Фабрику звезд» из голубевской юности, которая учила быть богатыми, а не быть живыми. На курсы первой помощи обуревшие детки являются по принципу «интересно — не интересно». После занятий по убийству кролика посещают психотерапевта. Принудительной гигиены не знают — а каждый, кому доводилось загонять в ванну хоть одно эмансипированное дитя, в курсе, через какой срок на воле оно превратится в завшивленное и засаленное чудовище.
Но и вполне вегетарианская дрессировка представляется деточкам адом. Они поднимают мятеж, перебивают наставников и сбегают в дикий мир, веря, что еда придет сама из холодильника. Но первобытный уклад берет свое, и в лесу образуется детская тирания, против которой поднимает бунт уже новое поколение свободолюбцев. При этом во главе тирании встает девица Лидия, а во главе оппозиции — девица Аня: из шестерых голубевских детей пятеро девочки, и насаждаемый прогрессорами матриархат им стихийно близок. У нас такое не прокатит — но нас никто и не спрашивал: в одной из сцен старый ученый в исполнении Алексея Серебрякова даже дома пьет вино, завернув его в бумажный пакетик. Кто после этого скажет, что фильм делался для русского зрителя?
От его имени позволю себе пару замечаний. Идеальные дети с шелковистыми дредами в лесу будут вынуждены сбрить их под ноль вместе со вшами (девочки тоже). Костер они провафлят, нападение проспят, общие запасы кто-то сожрет тайком в одну харю. Бежевые комбинезончики ровно через полгода жизни у костра превратятся в лохмотья — о чем известно всем, кто хоть год пробыл в армии. А банальная конкуренция за хавку и тепло быстро поставит крест на идеальных отношениях, которые так желает сохранить семейство Голубевых.
И только постер идеально отражает будущее избранных детей в постцивилизационную эпоху. На картинке изображен человеческий силуэт с тянущейся от него пуповиной.
Сильнее всего пуповина напоминает хвост.
Хвост этот неизбежно отрастет у самых идеальных детей, случись им снова оказаться в условиях первобытной общины.
«Это, брат, марксизм, — говорил свой среди чужих чекист Шилов. — Наука».
Режиссер Прошкин любит напускать на русский мир апокалипсису и отгонять его шаманами в лице Розы Хайруллиной (см. «Орда», «Орлеан»).
Продюсер Хлебников любит входить в положение людей, живущих на зарплату, и прощать им разные выходки (см. «Обычная женщина», «Аритмия», «Шторм»).
Сценарист Волобуев любит бодать коррупцию с обильным цитированием киноклассики, которую он видел всю и совершенно не в силах держать в себе (см. «Последний министр», «Просто представь, что мы знаем»).
Все трое находят положение дел в стране прискорбным и хотят ее как-нибудь эдак встряхнуть — а тут и коронавирус (надеюсь, всем заинтересованным лицам это очевидно и так, и я не выдаю потаенных чаяний буревестников, которые следует таить от злых реакционных сил; силы в курсе).
Тогда продюсер, сценарист и режиссер начинают изобретать длинную- предлинную восьмисерийную метафору, согласно которой все в России спят (вирус такой, гипнотический), а спать ни в коем случае нельзя, ибо замерзнешь. Её до них изобретали В. П. Тодоровский («Гипноз»), Д. Л. Быков (рассказ «Обходчик») и еще в советское время некоторые уже совсем праисторические личности. Но заезженность метафоры еще никогда никого не останавливала, если на кону судьба страны, а всем пофиг, потому что анабиоз.
