И никто-то автору по-дружески не спел: «Зоинька, вы не реалист, вы гонщик, это разные амплуа. Об эпохе 46-го и 62-го годов вы не знаете ровным счетом ничего, да вам и не надо, не ваш профиль. Режьте безжалостно эту бабскую сентиментальщину в виде помешавшихся с горя мамаш, не доделавших уроки сирот, семейных пельменей и строгачей за аморалку. Прочь художника Стаса, терпящего бедствия за вздорный нрав и отход от реалистической манеры письма. Сливайте следователя-сатрапа с манерами 37-го года, у Холмса должен быть антипод-дурак, инспектор Лестрейд, а не инспектор Пожидаев. На 37-й год зрителю плевать, и режиссеру плевать, и вам самой плевать, это видно». Но сказать такое некому, ибо в понимании единства жанра и ехидном отношении к делу рук своих Первый канал с нечеловеческим треском проигрывает Второму. Это у них бредовая история про фашистский мятеж в Одессе превратилась в «Ликвидацию». Это они экранизировали кудрявую прозу Акунина единственно возможным способом бульварного романа («Шпион»). А Первый продолжает говорить людям горькую Правду, которую сам не знает, да она им и ни к чему.
Итог — хромой на обе ноги сериал для Украины, помесь «Мальтийского сокола» с «Дядей Степой». Ноль самоиронии. Немыслимое уважение к созданному самими фанерному фантому. И самое досадное — огромный потенциал для нужного результата. Артист Максим Матвеев будто специально создан для игры в дразнилку, он чудесный насмешник, трепач и хлыщ в самом лучшем значении слова. Артистка Александрова — завидная виктимная краля, особенно загримированная под артистку Ходченкову; только ей не надо изображать судмедэксперта, хлопающегося в обморок, и звать майора дядей Ваней — она в ресторане хороша и в черной вуали среди сугробов. Режиссер Малюков умеет великолепно снимать пургу и охотничьи рассказы — он, на минутку, делал сериал «Диверсант» и, судя по диагональным ракурсам и колебанию теней на лестнице, единственный понимает, во что играем. Но сценарий упорно ведет его с блатной малины и ресторана в милицейский партком и на коммунальную кухню.
Конечно, авантюрная фантазия сценариста тоже нуждается в окороте. Какой-то цеховой общак неизвестного назначения: воры в свой скидываются для грева пацанов на киче, а цеховикам к чему держать доходы вместе? Какой-то чудо-свидетель Славик, узнающий загримированных преступников по голосу. Опер-фронтовик, регулярно воющий в небо над трупами даже не друзей, а сослуживцев. Девушка-лейтенант, оставленная в органах после сокрытия ключевой улики по подрасстрельному делу.
Но все равно без пельменей было бы лучше.
Вы спросите: а при чем, при чем, при чем здесь, собственно, «Мосгаз»-Ионесян? Вслед за Первым отвечаем: а ни при чем, просто к слову пришлось.
Погремуха звонкая.
После гиперуспеха канала «Россия» с фильмом «Ликвидация» делянку криминального роман-анекдота из советских времен принялся возделывать Первый. Конечно, достичь показателей шерифа Гоцмана при нынешней развитой сериальской индустрии было невозможно — это в штиль выстреливает одна картина в пять лет, зато оглушительно, — однако в шлифовке канона ОРТ преуспел. После подражательной клюквы типа «Трех дней в Одессе» вышли уже вполне дельные похождения майора Черкасова («Мосгаз» и дальше), «Мурка» и «Подкидыш». Ненужная грань меж историческим апокрифом и охотничьими рассказами стерлась в ноль, балансировать между жгучей правдой и веселой брехней стало легче — а именно в этом и скрыт секрет успешного мифотворчества. Исследовать увлекательные сношения криминала с правоохраной нашлось немало умельцев — и самым последовательным стал знаток нуара, черной серии и бытовой социалистической мелочевки Дмитрий Константинов («Черные волки», «Победители», «Город»). Эталонным красным нуаром был «Город» — первая часть похождений старлея Стоцкого в образцовом коммунистическом раю, созданном на 101-м километре договорняком между малиной и ментурой на закате хрущевского правления. Заканчивалось все, помнится, грандиозным бандитским путчем — куда более убедительным, чем в завиральной «Ликвидации». Почитатель Ильфа с Петровым, черной шляпы и стремных методов сыска, Стоцкий терял любовь, менял шляпу на кожан и отбывал ставить закон на еще одну оконечность фронтира — в город Гурзуф (конечно, в отличие от 101-го километра, никаким фронтиром Гурзуф тогда не был — зато вполне стал им полвека спустя, при производстве картины).
