Серьезные люди биографиями не занимаются, а у несерьезных источником конфликта всегда служит Советская власть. Это Голливуду пристало вязать интригу вокруг наркоты и звездной болезни — наши звезды безупречны, а жить им мешают Ленин-партия-комсомол. Нет, не с троцкистами-уклонистами-двурушниками ведут смертный бой вахтеры-соседи-парторги-паспортистки — а с Гурченко, Булановой, Пьехой и супермоделью Колесниковой. На днях та же судьба ждет Магомаева. Рад буду ошибиться — но сценаристка с Украины, и предчувствия гложут.
При этом представления о социализме у авторов самые смутные. На рандеву с чекистами у них ездят в Смольный, хотя там только обком, а городская ГБ на Литейном. Фарца 60-х толкает с рук Далиду и Дассена, о которых тогда в СССР слыхом не слыхивали — как и об атташе-кейсах, с которых идет торговля. Ресторан на весь Ленинград один, и в нем проходит десять гулянок за картину. Павла песочат за связь с иностранкой, а ее не пускают на родину из опасений, что «останется» — факт, что в Польше был социализм и достать оттуда человека не составляло труда, прошел совершенно мимо авторов.
А все потому, что руку сценаристы Степанова и Криворучко, как и большинство коллег, набивали на мусорном кино про чувства и женскую боль — откуда и черпают основные сюжетные ходы. Все эти неведомые беременности, когда новобрачная хлопается в обморок, и всем все ясно, кроме нее самой, ее тупого мужа, тупого коллектива и тупого города на Неве. Трагическое прерывание беременности в бессознанке (не знать ни про свой залет, ни про аборт — высокий, подлинно индийский класс драматургии!). Внезапные истерики и измены с Юлями любящего мужа и худрука. Влюбленный гэбэшник, на коленях зовущий бежать в заоблачное никуда. Змея-журналистка со сплетнями об ансамбле «Планета» за тридцать лет до самой возможности сплетен в советской печати.
Беата Тышкевич как-то сказала в интервью об особом польском матриархате. Польская женщина не интересуется мужчинами (сущая правда), она занята собой и болтовней с подругой — а если самец понадобится в целях инстинкта, его поманят и дадут приблизиться. Вот именно этим и цепляла Эдита Станиславовна русскую публику обоего пола — незнакомой лукавой самодостаточностью. Вся наша женская эстрада искательно, укоризненно и заискивающе смотрела на недобитых мужиков — и только пани Эдита пела с мужским бэндом задолго до перехода в возрастную лигу. Именно эту сердцевинку среди лепестков, особенное звучание собственного «я», снисходительную королевскую дистанцию с обожателями и следовало педалировать. Но тогда и исполнительница требовалась другая, и репертуар собственно пьехин, а не сборное шестидесятническое попурри про погоду.
«Я люблю бродить одна / По аллеям, полным звездного огня».
«Те, кто музыку не любит, очень злятся — ну и пусть».
«Если я тебя придумала — стань таким, как я хочу».
Такое могла спеть только королева, а не вечная советская брошенка.
Пусть и рожденная звездой.
Леонид Парфенов определил советский твист как «смену ихнего чуждого „йе-йе-йе-йе“ на наше правильное „ла-ла-ла-лай“». Магомаев был в стране единственным, кому удавалось совмещать. Со стажировки в «Ла Скала» он привез тонну песенок про ослика, мамму мию и 24 тысячи поцелуев, а итальянцы на всем Западе были нам роднее родных: беднота, коммунисты плюс естественное для азербайджанца родство южных темпераментов. А уж прицепом к бэлла-чао и бэлла-бамбино шли и Синатра с Beatles: «ла-ла-ла-лай» с «йе-йе-йе-йе» могли у него соседствовать не только в одном концерте, но даже в одном припеве — как у Трубадура с Ослом в первом советском рок-мюзикле «Бременские музыканты» (не все знают, что в сиквеле «По следам…» пел уже не Анофриев, а Магомаев). На фоне общей неласковости к иноязычному репертуару у МММ[29] в СССР были особые, «шаляпинские» права.
Знойный брюнет. Жена — селебрити. Характер — золото. Лапа — мохнатей некуда: падре Азербайджана Гейдар Алиев фактически ввел его в семью, а учитывая двадцатилетнюю службу в верхушке азербайджанского КГБ, был в состоянии отвести от протеже гнев любого уровня.
