Останется при мне полностью

Мужчина продолжал теребить рукоятку двери, но открыть не получалось. Я перегнулся назад и открыл ему дверь; он кое-как вылез и встал. Это был человек лет пятидесяти, полуседой, широкоплечий, обветренный, как валун. Он бросил из-под густых бровей быстрый подозрительный взгляд через салон – туда, где Сид, а затем Чарити выбирались наружу с узкого переднего сиденья. Когда он опять посмотрел на меня, у меня мурашки побежали по коже. У него были глаза Христа с фрески Пьеро – и как это объяснить? Местный тип, не изменившийся с XVI века? Общность страдания? Или просто мое перевозбужденное воображение?

Он что-то произнес – то ли крякнул, то ли поблагодарил – и, прижимая поврежденную руку к животу, двинулся по дороге, которая долго и неуклонно поднималась перед ним в гору, пока не пропадала среди каменных заборов и строений.

– Постойте! – крикнула Чарити ему вслед. – Нет, мы не можем ему позволить пешком! Signore! Эй!

Мужчина шел дальше, опустив правое плечо и не оборачиваясь.

– Ах ты черт! – с досадой воскликнула Чарити. – Ну что нам делать? Ларри, поезжай за ним. Мы не можем просто дать ему уйти. Рука выглядит жутко. Поезжай за ним. Скорей. Мы тут подождем.

– Я не думаю, что он чего-то еще от нас хочет.

– Но ему нужна помощь, хочет он или нет. Он может потерять эту кисть, а чем такому рабочему прожить, если он однорукий? Ему надо к врачу. Там ему, скорее всего, просто вымоют руку грязной водой и обмотают тряпкой или поставят компресс из коровьего навоза!

– И как прикажешь быть? – спросил Сид. – Скрутить его и запихнуть в машину силой?

– О… – промолвила Чарити. – Ну зачем ты его выпустил?

– Потому что он хотел выйти, – ответил я.

Рабочий дошел до места, где начинался длинный склон, и стал подниматься. Он двигался ровно, нагнувшись вперед. Чарити ничего больше не говорила, но я слышал по ее дыханию, что она негодует. Минуту спустя она села на заднее сиденье рядом с Салли, Сид сел на переднее, и мы поехали.

В Понтассьеве я поглядывал, не попадется ли farmacia, зная, что в Италии аптекари оказывают помощь при небольших травмах и перевязывают раны. Но становилось поздно, движение на улицах было плотное, мы все устали от долгой езды в этой консервной банке. Не увидев ничего на главной улице, я прекратил поиски и поехал дальше. Односложно переговариваясь, мы влились близ Флоренции в пригородный поток транспорта, переехали реку, поднялись на холм, повернули налево, не доезжая до Сан-Миниато, и остановились у виллы Лангов. Из вежливости они предложили зайти и выпить по рюмке. Мы отказались, сославшись на усталость. Торопливо, почти отрывисто мы попрощались.

– Плохой конец, – сказал я Салли, когда мы, лавируя по узким улочкам со сплошными рядами домов, двигались к бульвару Галилея. – Хорошее начало, плохой конец.

– Она хотела помочь.

– Конечно. Мы все хотели.

– Когда она не может, ее это выбивает из колеи.

– Совершенно верно. “Ложись. Молчи в тряпочку. Я намерена тебе помочь”.

– Ты преувеличиваешь, – устало промолвила Салли. – Чарити ненавидит боль, а по каждому его движению было видно, до чего ему больно. Видимо, на руку упал камень и здорово ее покалечил. Ты заметил, как стоически он держался? Ни разу не простонал, не сморгнул. Просто закрылся вокруг своей боли и сжал зубы. Но по тому, как он двигался, было понятно.

В потоке машин мы проехали по периметру площади Галилея и направились по бульвару Макиавелли в сторону Римских ворот.

– Ну… – сказал я. – Она может в этом винить только Небесного Художника. Она не согласна ни на какую погоду, кроме солнечной, – а Он раз за разом подсовывает ей такое.

– Ты знаешь, что она на самом деле не такая уж Поллианна[120]. Ей известно про пасмурную погоду. Из нас она была огорчена сильнее всех. Она всегда так реагирует, когда кто-то болен, или поранился, или несчастлив.

– Пожалуй, – сказал я. – Нет, черт, почему “пожалуй”? Это так, я знаю. Просто мне обидно стало, когда она меня упрекала всем своим видом, что я бросил беднягу на дороге.

Какое-то время я не мог разговаривать: машин вокруг было много. Салли сидела, откинувшись на спинку и держась за ремень, который я для нее натянул. На бульваре Петрарки стало посвободней, и я спросил:

– Ты обратила внимание на его глаза?

– Да! Ужас. Такие мрачные, и повернуты внутрь – казалось, наружу смотреть не могут, только туда, в себя, где он запеленал эту боль.

Мотороллер “веспа”, обогнав, подрезал меня, пришлось притормозить, и “веспа” ринулась дальше в просвет между двумя машинами.

– Ответь мне на один вопрос, – сказал я.

– Да?

– Когда ты будешь вспоминать этот день, что будешь вспоминать больше: весну, приятную сельскую местность, общество друзей – или Христа Пьеро и этого рабочего с поврежденной рукой?

Она немного поразмыслила.

– Все вместе, – сказала она. – Если исключить какую-нибудь часть, то, что останется, будет неполным и ненастоящим.

– Садись за первую парту, – сказал я.