Останется при мне полностью

Время не заставило ее потускнеть, болезнь лишь прибавила ей светосилы. Она озаряет все, как фотолампа. Она была настолько оживлена, что я задался вопросом: почему она отложила эту встречу на конец долгого пустого утра, ведь ей явно так же не терпелось увидеть нас, как нам – ее. Чтобы мы получше отдохнули, предположил я, хотим мы этого или нет. Лежать, вы устали.

Своей собственной усталости она не позволила бы воспрепятствовать чему-либо, что она хочет сделать. Халли назвала ее хореографом, режиссирующим свой собственный Totentanz[122]. Я не имел ничего против. Я не испытывал желания воспротивиться ей или поддразнить ее, которое у меня нередко возникало в прошлом. Если ей захотелось небольшой преднамеренной театральной оттяжкой обострить ощущения от этой фатально запоздалой встречи, кому от этого хуже? Я не чувствовал тут никакой фальши, не чувствовал, что мной манипулируют, и Салли, я уверен, тоже. Я чувствовал только тепло и дружелюбие и был благодарен Чарити за то, что она облегчила нам беседу, побудив нас говорить о себе, а не о ней.

Так что мы, сидя на солнышке, пустились рассказывать про Поджоак, про наш дом, про наш не столько зеленый, сколько серый сад, про сухость воздуха и высоту над уровнем моря, про индейские культуры, про повседневные дела Салли, про то, над чем я сейчас работаю, про Ланг, про ее работу, про ее двоих сыновей. Меньше – про мужа Ланг, чье повышение в должности до профессора уже один раз было отложено из-за того, что он не дописал книгу. Роковые последствия недостатка публикаций – не та тема, которую нам хотелось затрагивать в этой компании.

Мы разговорились, сделались чуть ли не болтливы. Чарити была воодушевлена и полна интереса, Сид – внимателен. Поглядывая на него изредка, я видел, что он постарел сильнее, чем мне показалось вначале. Его лицо из тех крепких, мужественного склада, над которыми возраст властен: кости становятся тяжелее, морщины глубже, кожа грубее – в отличие от академических лиц, таких, как у Джорджа Барнуэлла, к примеру, остающихся гладкими и чуточку детскими на восьмом десятке. Глаза, когда Сид снял очки, чтобы протереть, оказались более выцветшими и водянистыми, чем мне помнилось. Перемещая по кругу край платка, прижатый к линзе большим и указательным пальцами, он смеялся над чем-то, что сказала Салли, и смеялся слишком громко.

Если бы кто-нибудь нас подслушивал, он мог бы подумать, что это обычная встреча старых друзей после долгой разлуки. Но вместе с тем это было упражнение в левитации, которое нельзя было длить бесконечно, и не кто иной, как Сид, слушавший, но мало говоривший, своей серьезностью в итоге опустил нас на землю. Он сидел среди нас, был одним из нас, но в нем ощущалась какая-то принужденность, словно он в любую минуту мог на цыпочках удалиться, как участник совещания, до того затянувшегося, что он боится опоздать на самолет, или слушатель, с трудом перебарывающий потребность выйти по нужде.

Необременительная беседа, за которую я вначале был благодарен, мало-помалу делалась предосудительной – неуместно и не ко времени легкомысленной. Настал момент, когда мы все это почувствовали. Тонкая ткань разговора, державшая нас, разъехалась, и мы провалились в молчание, в котором теперь, мигая, улыбались друг другу. Не заданными оставались только те вопросы, ответы на которые мы знали и не хотели слушать.

Я употребил местоимение мы – но имел в виду себя. Салли куда менее труслива в таких ситуациях. При этом ставка для нее выше. Мы с Чарити, при очень большой взаимной симпатии, чуточку остерегаемся друг друга. Половина нашего удовольствия, когда мы общаемся, состоит в сопротивлении друг другу. Но Чарити и Салли – иное дело, их соединяют тысячи нитей чувства и общего опыта. Каждая для другой – то единственное существо, безошибочно понимающее и неизменно сочувствующее, о каком все мечтают, но какого многие так никогда и не находят. Мы с Сидом близки, но они ближе. Чарити – единственный человек, помимо миссис Феллоуз и меня, кому Салли когда-либо охотно позволяла помочь ей встать, сесть или сходить в туалет, единственная, кроме нас двоих, у кого немощь Салли не вызывает неловкости.

Ходячее словцо в наши дни – “привязанность”. Кое-кто, полагаю, видит в подобных отношениях подспудные лесбийские мотивы; те же люди, вероятно, склонны строить догадки по поводу половой жизни мужчины вроде меня, абсолютно здорового и женатого на калеке. Мне нет дела до их размышлений и ответов, которые они дают. Мы живем как можем, делаем что должны, и не все происходит по фрейдистским или викторианским канонам. В чем я уверен – это что дружба (не любовь, именно дружба) так же возможна между женщинами, как между мужчинами, и что в обоих случаях ее зачастую только укрепляет непересечение сексуальных границ. Сексуальность часто идет рука об руку с недоверием, а с amicitia несовместимо и то и другое.