Поднимаю глаза. Ноги Салли тихо покоятся в фиксаторах, ступни аккуратно поставлены на металлическую перекладину стула. Грудь диагонально освещена солнцем, на лице колышутся тени то ли листьев, то ли мыслей.
– Помнишь сочельник?
– Все эти красные шапки.
– Не только красные шапки. Помнишь факелы вдоль реки и в кронштейнах на домах? И какая была льдистая, переливчатая, прозрачная ночь? Как весь город лучился светом, когда мы шли к площади Микеланджело, чтобы увидеть панораму? И церкви, церкви. Даже старая сумрачная Сан-Лоренцо принарядилась. Не знаю, сколько миль ты меня в кресле провез за ту ночь, от одной церкви к другой, и в каждой чуть не два десятка епископов, архиепископов и кардиналов служили мессу, люди входили и выходили тысячами, сажали детей на плечи, чтобы им лучше было видно. Ланг была в восторге. Она решила, что у нас, должно быть, каждый день такой.
Она сидит и смотрит на свои ладони. Потом поднимает глаза и встречается со мной взглядом. Вздыхает, поджимает губы и улыбается грустной маленькой улыбкой.
– Вот было бы здорово, если бы мы все вместе шли сейчас по Торнабуони смотреть росписи Гирландайо в Санта-Тринита и глазеть на красные шапки и парчу, на их непонятные священнодействия вокруг алтаря.
Но ее лицо говорит, что она не способна отдаться воспоминаниям, забыть то, что хочется забыть. Она вскидывает глаза и пальцы к небу и говорит, подражая карканью Ассунты:
–
Ее рука ищет костыли, прислоненные к стулу.
– Помоги мне, пожалуйста, встать. Давай-ка лучше пойдем, а то…
Из машины, пока мы поднимаемся по склону, она зорко приглядывается к лесу. Когда мы впервые увидели этот холм в 1938 году, до того как Ланги купили включающие его фермерские земли, он пребывал на первой стадии превращения из пастбища обратно в лес. Теперь это уже самый настоящий лес: большей частью клен, бук, бумажная и аллеганская береза. Повсюду среди больших стволов – высокие молодые деревца толщиной в человеческую руку или ногу, убитые тенью, и многие из них, падая, повисли на соседних деревьях. Это придает лесу сходство с батальными картинами Уччелло и Пьеро делла Франческа, где много длинных наклоненных копий; и эти темные пересекающиеся линии вместе с пятнами и прорывами солнца, светящего сквозь листву, создают точно такую же иллюзию глубины, какой добивались Уччелло и Пьеро. Кажется, что мы проникаем взглядом далеко в глубь леса, хотя на самом деле самое большее – шагов на пятьдесят, дальше холм круто забирает вверх.
По обочинам густо растут золотарник и малина, сама же дорога размыта дождями и превращена шинами в стиральную доску. Моу со скрежетом переключает передачу. Подъем крутой, потом чуть более полого. Покореженная рука Салли цепляется за мой рукав. Она не спускает глаз с леса. Не говорит ни слова.
Теперь справа загон для лошадей – зеленая площадка, расчищенная от деревьев, забор из жердей, положенных на крестовины. Это одно из творений Чарити – подарок подрастающим внукам. Выше по склону, в полумиле за Верхним домом, имеется другое ее творение: два или три акра луга, выровненные бульдозером и засаженные травой. Поле для футбола и софтбола. Позднее сегодня, когда я его увижу, меня не удивит, что Чарити, оказывается, соорудила тут трибуну, чтобы зрители из старшего поколения семьи могли поболеть за юных. Она все делает с размахом.
У поворота возле конюшни я вижу, что ворота открыты. Перед ними сидит на каурой лошади девочка в джинсах. Халли машет ей с переднего сиденья:
– Привет, Марджи!
Девочка поднимает ладонь к бровям, близоруко вглядывается, ее мрачноватое лицо вдруг оживляет вспышка очень белых зубов.
– О, это Марджи? – удивленно говорит Салли. – Как выросла!
Она машет, мы все машем, но Моу не останавливается. Он одолевает холм с довольно хмурым, сосредоточенным видом. Шины еще несколько секунд шуршат на подъеме, но вот уже трава, горизонтальная площадка перед Верхним домом.
Моу проворно вылезает и открывает дверь с той стороны, где сидит Салли. Она выставляет наружу костыли и прислоняет к машине, а когда он порывается подержать их для нее, она, улыбаясь, отрицательно качает головой. Затем с трудом, приподнимая ноги с помощью рук, переставляет их по одной. Опираясь на один костыль, толкается хорошей рукой, встает, нагибается застегнуть фиксаторы, берет другой костыль и выпрямляется. Ее взгляд, я вижу, устремляется к закрытой передней двери дома.
– Мама, думаю, там, на лужайке, – говорит Халли.
Дорожки вокруг дома тут нет. Мы обходим его по густой, коротко подстриженной траве. Рябина, которую мы с Сидом посадили в том году, когда они перебрались сюда, вымахала футов на двадцать. Рядом клонит к траве свой груз из зеленых мелких плодов дикая яблоня, укоренившаяся ниже стенки, которая удерживает верх холма от оползания.
