Останется при мне полностью

– Давненько это было. Сейчас поглядим, что в тебе осталось.

Когда мы спускались по дороге, он снял очки, вытер глаза и высморкался. Увидев, что я смотрю, сказал:

– Чертов золотарник.

– Все еще мучит тебя.

– Не знаю, что хорошего я нашел в этой местности. Кап-кап-кап – слезы, сопли.

Шмыгая носом, вытирая пальцем слезящийся глаз, Сид, чья сенная лихорадка так же красноречиво заявляла о себе, как его внезапная бодрость, привел меня к конюшне. Внутри вся правая сторона была разделена на четыре стойла, каждое – с выходом в загон. Левая часть конюшни была сквозная, с воротами в противоположных концах, и в этом коридоре, купаясь в запахах сена, овса и лошадиного помета, покоился “мармон” – верх открыт, сиденья, скатанная крыша и длинный капот выбелены пылью и соломенной трухой. Внутри – остатки былых пикников: батарейка от фонарика, пустая бутылка из-под кока-колы, смятые бумажные носовые платочки, бандана, раздавленные кусочки попкорна, крошки картофельных чипсов. За одно из откидных сидений был засунут игрушечный пистолет. Между задними сиденьями и стеклянной перегородкой, исключавшей панибратство между пассажирами и шофером, было столько места, что хоть кадриль танцуй.

– На нем месяц никто не ездил, – сказал Сид. – Если не заведется, не знаю, что мы будем делать.

Но он не выглядел озабоченным. Он определенно ожил – это видно было по лицу, по движениям. Он смотрел на “мармон” взглядом альпиниста, примеряющегося к скале.

Все в этом чудище было анахронистично: ручная воздушная заслонка, стартер – кнопка на полу, зажигание – выключатель, а не замок, капот на петлях, откидывающийся с обеих сторон, хромированная крышка радиатора в виде голой дамочки, наклонившейся в сторону ветра. Сид отвинтил дамочку, засунул в трубку палец и привинтил ее обратно. Поднял капот с одной стороны, нашел масломерный щуп, вытащил, поднял к свету, прищурился, посмотрел и засунул обратно. Ногой опустил складной багажник на подножке, открыл дверь, влез. Бросив в темноту под щитком прищуренный взгляд, открыл заслонку. Я услышал, как он три раза надавил на педаль акселератора.

– Во имя масла, бензина и выхлопного духа, – проговорил он и нажал на стартер.

Подземное перемалывающее тарахтение, тяжелое и хриплое. Мне представились гигантские поршни, пытающиеся двигаться в цилиндрах. Сид снял ногу со стартера, отрегулировал заслонку и опять нажал. Тарахтение возобновилось, упорно шло добрую минуту, потом замедлилось, ослабло. Новая усталая попытка – ррРРР! – и, когда в аккумуляторе уже почти кончился заряд, двигатель кашлянул, пошел было, умолк, опять кашлянул и заработал.

– Ха! – промолвил Сид. Он сидел, нянчился с заслонкой, регулировал подачу воздуха, пока мотор не заговорил с нами ровней, спокойней. Заглянув под поднятый капот, я увидел, что двигатель не двенадцатицилиндровый рядный, как я всегда предполагал, а V-образный шестнадцатицилиндровый. Он бы сгодился и для пожарной машины. При каждом впуске через карбюратор, должно быть, проходила струя бензина толщиной с мой палец. Автомобиль пыхтел голосом знатной вдовствующей особы у Эдит Уортон[124], в котором дуэтом сипели виски и эмфизема. “Доллар-доллар-доллар-доллар-доллар”, – шептал “мармон”.

Я опустил и защелкнул капот.

– Давай теперь откроем ворота с этой стороны, выведем его на травку и обработаем как следует, – сказал Сид. Он выглядел лет на десять моложе, чем на лужайке.

И мы обработали его как следует: сняли рубашки, обувь, носки, закатали брюки и вымели из “мармона” весь мусор, вымыли его, окатили из шланга, прошлись по хромированным частям и стеклу влажной замшей, протерли сиденья, руль, щиток и рукоятку скоростей, протерли даже деревянные спицы колес и два массивных запасных колеса, которые покоились в углублениях на передних крыльях. Потом сели в сверкающий чистотой автомобиль, поднялись по склону и остановились у кухонной двери.

Складной багажник мы опять подняли, а за ним пристроили стул Салли и кушетку Чарити, которые уже были принесены с лужайки в сложенном виде. Когда вошли в кухню, я увидел, что Сид обо всем позаботился заранее. На разделочном столе стояли два пенопластовых термоконтейнера с пивом, безалкогольными напитками и кубиками льда. На полу – два больших термоса с водой, рядом две видавшие виды походные корзины, наполовину уложенные. Кажется, узнаю их, подумалось мне.

– По-моему, те же самые, что мы вешали на старину Чародея тогда еще, до Всемирного потопа.

Быстрый, удивленный взгляд, как будто я вывел его из размышлений на такую далекую тему, что надо переориентироваться.

– Корзины? Вероятно, да, те же. Не помню, чтобы я заказывал другие.

Я чуть было не спросил его, не забыл ли он положить чай, но вовремя опомнился и сказал вместо этого:

– Они, похоже, вечно будут служить.

– Нас они всех переживут.

Он был словно в зарослях терновника. Пока не шевелился, все было благополучно, но при каждом движении он натыкался на шипы. Или иначе: занятый, он забывался, но стоило ему остановиться, он тут же вспоминал.