Останется при мне полностью

По-прежнему никто из нас не находил, что сказать. Воздух, поднимавшийся сюда от леса и озера, шевелил над стенкой обсеменяющиеся головки дельфиниума. Бабочка монарх, попав в восходящий поток, поднялась над нашими головами футов на двадцать. Я заметил, как Сид, отвлекшись от настойчиво-шаткого взгляда Чарити, стал следить за перемещениями бабочки. Может быть, он фантазировал, как я, что в ней – часть того, что некогда было бренной плотью тети Эмили, Джорджа Барнуэлла или дяди Дуайта: корни бука на сельском кладбище вобрали в себя нечто, затем перешедшее в буковый орешек, затем съеденное белкой, затем упавшее в катышке помета на луг, затем поднявшееся из земли в цветок ваточника, чей нектар дал пищу этой бабочке, которой предстоит в какой-то момент долгой, полной опасностей миграции на юг стать добычей мухоловки и, вернувшись весной на север как составная часть ее тельца, попасть сначала в снесенное ею яйцо, затем в желудок сойки – грабительницы гнезд, а затем в яйцо этой сойки, которое в бурю вывалится из гнезда; содержимое яйца, впитавшись в землю, взойдет вместе с травой и будет сжевано только что отелившейся коровой, а дальше частью окажется выпито, как сказала Чарити, потомством на завтрак, частью упадет наземь в коровьих лепешках, чтобы опять уйти в почву, но не умереть там, а снова подняться по стеблю в другой цветок ваточника, где будет готовиться нектар для новых бабочек.

Зыбкая, как паутинка, бабочка упорхнула. Чарити, полулежа на кушетке, настойчиво требовала от нас согласия; ее напряженная улыбка пришпиливала нас к сиденьям. Усилие воли, которым она делала эту улыбку шире, было так же очевидно, как если бы она толчком открывала тугое окно. Крапчатые сухие руки нервно трудились над пледом, расправляя его на коленях. Голос, когда она вновь заговорила, был форсирован почти до пронзительности.

– Словом, я стараюсь сделать все правильно. Родные в большинстве своем мне помогают. Им нелегко, но они тоже стараются. Надеюсь, и вы будете. Когда придет время, никто не должен быть несчастлив. Не надо раздувать это событие. Я просто уйду.

Мы выразили молчаливое согласие. Конечно. Конечно, милая Чарити. Как тебе будет угодно. Как ты считаешь нужным. Сид мрачно уставился в какую-то точку в воздухе за кромкой холма.

– Я знала, что на вас можно рассчитывать, – сказала Чарити. Пронзительность ушла из ее голоса, он был счастливым. – Что ж! Я рада, что у нас с самого начала все начистоту, что поэтому не будет никакого притворства и вытянутых лиц и мы сможем извлечь абсолютный максимум из того, что осталось. – Теперь ей удалась полная, непринужденная улыбка. – И хватит об этом, достаточно, более чем! Забудем. Сегодня никто не умирает. Мы снова вместе. Вся семья отправляется на холм на пикник, Халли вам сказала? О, вы представить себе не можете, как я вам благодарна, что вы приехали! Мне так тяжело было вас просить, я же знаю, как трудно вам сейчас ездить. Но я невероятно рада.

По ее лицу этого нельзя было сказать. Улыбка уже потухла. Она выглядела ужасно, как привидение, словно, говоря, потратила так много сил, что от лица отхлынула вся кровь – оно было теперь желтушным. Она облизнула губы, закрыла глаза и повернула голову боком на подушке, привешенной на петлях к спинке кушетки. В ее тоненьком горле что-то делалось. Когда она опять открыла глаза, мне почудилось, что ожило мраморное изваяние.

– Так! – воскликнула она в изможденной потуге на решительность. – Теперь мы идем в дом и немного отдыхаем, чтобы быть в полной готовности. Салли, пошли со мной. Если не хочешь отдыхать, мы можем побеседовать, а если не хочешь беседовать, мы можем помедитировать. На холм отправимся в четыре, не раньше. А Ларри пусть поможет Сиду загрузить “мармон”.

– Боже мой, он еще на ходу? – изумилась Салли. – О, будет и вправду как в старые времена! Я без ума от этой машины.

Прозвучало надтреснуто и фальшиво. Ей, бедной, было не легче, чем мне, понять, как держаться и что говорить. Со временем, я надеялся, у нас будет получаться лучше. Звезда спектакля знала свои слова назубок, но исполнителю главной мужской роли его реплики не нравились, а актеры на вторых ролях начали знакомиться с пьесой всего сорок минут назад.

Глядя на Салли, я вдруг увидел, что ее глаза расширились, тело подалось вперед со стула. Рука беспомощно протянулась вперед, сильно не доставая до цели, и теперь я видел, что Чарити наклонилась за край кушетки и ее рвет. Сид с невнятным восклицанием вскочил с шезлонга и подставил ладонь под ее лоб. Поддерживая ей голову, он с каменным лицом смотрел на ее сухие теперь уже конвульсии.

Чарити бессильно откинулась на кушетку и вытерла губы.

– Прошу прощения, – промолвила она. – Вы должны меня извинить.

– О, мы тебя перенапрягли! – сказала Салли. – Нам следовало сообразить.

– Ничего страшного, – сказала Чарити. – Время от времени такое бывает. А теперь пошли в дом отдыхать.