Останется при мне полностью

– Так или иначе, нас ожидает этот чертов пикник. Ты можешь это себе представить? Что мы едем туда, играем в игры, набиваем себе желудки, поджариваем хлебушек, желаем ей долгих лет и поем сквозь зубы поздравительную песенку, а тем временем она стискивает зубы, чтобы не закричать? Господи. Изуверство чистой воды – просить тебя и Салли внести свой вклад в новый раунд традиционной семейной забавы.

Он прошелся по кухне, глядя то на одно, то на другое, лишь бы не на меня. Обращаясь куда-то в сторону, к шкафчикам, произнося слова так, словно они не предназначены для ушей, сказал:

– Но без праздничного торта. Мы с Халли думали его привезти, но потом оба попытались представить себе, как она задувает свечи.

Звук со стороны столовой. Сид быстро встал лицом к раковине и принялся мыть руки. Когда он повернулся обратно, вытирая их бумажным полотенцем, в проеме стояла Салли – старалась сохранить равновесие, одной рукой придерживая дверь. Я подошел и распахнул дверь настежь – так, чтобы она не закрывалась.

– Ну как, готовы ехать? – спросил я.

Ее глаза что-то мне говорили – что-то скорбное. Она уже наполовину повернулась, готовая двигаться назад.

– Она просит вас обоих подойти.

Промокнув руки напоследок, Сид бросил бумажное полотенце в раковину и быстро пересек кухню. Пристально, вопросительно посмотрев на Салли в упор, он прошел мимо нее в столовую и скрылся из глаз.

– Нехорошо? – спросил я. – Ей хуже?

Она только бросила на меня немой затуманенный взгляд и наклонила голову, побуждая меня идти первым.

– Давай ты вперед, – сказал я и, когда она пошла, последовал за ней.

Мы миновали сначала столовую, затем гостиную с большим камином из натурального камня, затем проходную комнатку, где полки и шкафчики по обе стороны от полукруглого эркера, набитые детскими книжками, кубиками, автомобильчиками, самосвалами, куклами и настольными играми, пребывали в постоянной готовности к приходу внуков. В коридоре, который вел в спальное крыло, было сумрачно, из комнаты в его конце лился свет. И вот мы в ней – в большом застекленном выступе, откуда на три стороны открывался вид. Салли и я с первого же раза, как тут побывали, прониклись завистью. Это все равно что спать в кроне дерева.

Чарити была в постели, полулежала на подушках и смотрела из-под приспущенных век на Сида, который встал спиной к окнам и положил руки на изножье с балясинами. Тревога и дурные предчувствия придали его лицу обвиняющий вид. А лицо Чарити в безжалостном прямом свете было изжелта-серым.

– Благодарю вас, миссис Нортон, – сказала Чарити с небольшим кивком. На мгновение мне показалось, что сиделка воспротивится тому, что подразумевалось. В ее лице возникло неповиновение, странные маленькие глазки глубже ввинтились в сеть морщинок. Но секунду спустя, не говоря ни слова, она взяла чайный поднос и вышла, пройдя мимо нас. Я увидел, что печенье и крем остались нетронутыми.

– Что случилось? – спросил Сид. – Что-то не так? Новый приступ?

– Ничего не случилось. Я нормально себя чувствую.

Но ее голос был тихим, невыразительным, лишенным обычного звучного оживления. Глаза были почти закрыты – слишком ярко бил свет от окон.

– Тогда зачем ты нас позвала?

– Хочу с вами поговорить.

– Миссис Нортон сказала, ты и так слишком много говоришь.

В ее глазах и голосе вспыхнуло недовольство.

– Сид! Как у тебя язык поворачивается – в присутствии Салли! Поговорить с ней было чудесно, я годами об этом мечтала. Я ни слова не хотела упустить. Миссис Нортон считает, я должна лежать тут, будто кошка на подушке, пока она ходит на цыпочках и задергивает занавески.

– Она думает, что тебе не надо ехать на пикник.

– Я знаю, что она так думает, – сказала Чарити. Ее глаза закрылись полностью. Через несколько секунд вновь открылись. – Об этом-то я и хочу поговорить. Я решила, что она права. Не надо.

Он вдруг стал похож на человека, который бросился всем телом на закрытую дверь и обнаружил, что она бумажная. Понадобилось несколько секунд, чтобы он пришел в себя.

– Что ж, хорошо… – проговорил он смущенно. – Я рад, что ты наконец… – Тут он, похоже, сообразил, что из этого следует. Его глаза расширились. Словно извиняясь, раскаиваясь в неуместной запальчивости, он убрал руки с изножья кровати. – Я думаю, так лучше всего, – сказал он. – Обидно из-за дня рождения, но они… Я попрошу Моу или Лайла взять “мармон”. Туда все погружено. Могут отправляться хоть сейчас.

Она перебила его:

– Нет, я хочу, чтобы ты поехал. И Ларри тоже.

Вот теперь он уставился на нее во все глаза.

– Когда ты в таком состоянии? Полная нелепость.

– Никакая не нелепость, – возразила она. – Я ни в каком таком особенном состоянии. Просто устала. Мне трудно было бы выдержать. Испортила бы всем праздник. Начали бы обо мне заботиться, волноваться и думать, что надо отвезти меня домой. А без меня вы сможете спокойно веселиться.

Он качал головой.