Останется при мне полностью

– Почему? – спросил Сид. – Почему я исключен? Ответь бога ради! Позволь мне хотя бы вести машину. Можно взять “мармон”. Его разгрузить – пять минут. Там всем хватит места, тебя даже можно будет положить.

– Камфорт предоставляет свой универсал.

– Давай я поведу его тогда.

– Нет! Это только все усложнит! Я хочу, чтобы ты поехал на пикник и все там организовал.

Некоторое время Сид стоял очень тихо. Потом его начало трясти. Он затрясся всем телом, словно его бил озноб.

– К чертям этот ваш пикник! – закричал он. – Не буду ничего организовывать! Я еду с тобой!

Дрожащие руки он опять, как будто нуждался в поддержке, положил на изножье кровати. Он наклонился, опираясь на эту перекладину, слезы, которые текли за очками, мешали ему, и он, подняв руку, сорвал очки. Они полетели в сторону и упали на пол. Без них, без их маскирующей защиты его искаженное лицо, нависшее над кроватью, выглядело страшно оголенным.

– Почему? – крикнул он. – За что ты меня так ненавидишь? Я помеха, я тебя компрометирую, смущаю? От меня столько неприятностей, что приходится выдумывать предлоги, чтобы от меня избавиться? Я твой муж! Я имею право быть с тобой. Можно подумать, ты отправляешься за покупками или в ресторан. Ты подумала, куда ты едешь, или была слишком занята тем, как убрать меня с дороги? Ты подумала, что это значит – исключить меня?

Она лежала неподвижно. Поверх ключиц, которые поднимались и опускались от частого дыхания, лежали ее косички. Глаза блестели, губы были непреклонны, она заговорила, не дослушав Сида, и, возвысив голос, заставила его замолчать.

– Потому что для меня невыносимо, когда ты разваливаешься! У меня недостаточно сил. Я стараюсь сделать все правильно. Если ты просто-напросто дашь мне действовать по-своему, лучше будет для всех, намного лучше. Но ты не хочешь!

Салли и я, стоя в дверях, отчаянно желали не слышать этого, желали изъять услышанное из памяти, желали тут не находиться. Мы сострадали в самом что ни на есть буквальном смысле: страдали с. Были беспомощны и несчастны. То, что я слышал в голосе Чарити, Сид, я был уверен, тоже слышал: негодование уверенной, умелой, организованной, абсолютно убежденной в своей правоте женщины, вынужденной иметь дело с мужчиной, от которого толку не добьешься. Мне что, поддерживать тебя даже сейчас? – спрашивал этот второй голос. – Я ставила тебя на ноги после каждой неудачи, я не раз спасала тебя от провала, я пыталась передать тебе часть своей силы, я была верна, я была тебе опорой. Ты знаешь, что можешь довериться мне, я сделаю как лучше. Почему ты не можешь сейчас, когда я так мало на что способна, просто делать, что я прошу, и избавить меня от всего этого?

Жизни в ней едва хватало, чтобы поднять руку – обе руки бессильно лежали по бокам, – но на щеках стал заметен старинный боевой румянец, и губы, едва она умолкла, сомкнулись в твердую тонкую линию. Мастер неумолимого молчания, она взглядом приводила его к повиновению.

Вдруг, посреди этого противоборства, она изменилась в лице. Какое-то внезапное напряжение исказило его. Из горла вырвался всхлип, голова откинулась назад, на шее выступили жилы, тело под одеялом выгнулось дугой, глаза закрылись, нижняя губа была прикушена. Я кожей чувствовал усилие, которое она делает, чтобы лежать тихо.

Сид рванулся, обогнул кровать и наклонился над ней.

До этого момента я как-то не думал о боли как о проблеме – возможно, из-за слов Халли, что рак желудка сравнительно безболезнен; возможно, я поверил Чарити, когда она заявила, что сможет справиться с какой угодно болью, если она будет. А она не просто будет, она была и есть. Метастазы начались еще до мая, когда ее оперировали. Сейчас они уже могут быть в легких, печени, поджелудочной железе, костях, мозге – везде.

Невыносимо долго – может быть, секунд десять – она лежала с закрытыми глазами, вдавив зубы в губу. Потом – само по себе или под действием воли? – тело, несколько раз несильно дернувшись, расслабилось. Долгий вдох и такой же долгий выдох. Глаза невидяще открылись. Ощупью достав из коробки на прикроватном столике бумажный платок, она вытерла влажное лицо.

– Лучше? – спросил Сид. – Прошло?

Нет ответа.

– Позвать миссис Нортон?

Она точно не слышала его и не видела.

Он поднес к ее губам поильник с трубочкой.

Ее ладонь двинулась вверх и оттолкнула поильник.