Несколько секунд он стоял и смотрел на нее сверху вниз. Его рука поставила отвергнутый поильник обратно на столик. Потом, издав такой звук, словно пытался дышать с перерезанным горлом, он опустился на колени. Его руки обвили ее, лицо вдавилось в ее плечо. Его трясли рыдания. Ее тоже; ее лицо страдальчески, жалостливо надломилось, она согнула шею, казалось, в попытке поцеловать его в макушку.
Но воля взяла верх, душевный порыв был побежден. Ее правая рука, которая поднялась было, чтобы нежно лечь ему на спину, пошла обратно и вытянулась вдоль подушки так далеко от него, как только можно. Ее лицо, все еще покоробленное внутренней борьбой, отвернулось от уткнувшейся в ее плечо головы. Она лежала напрягшись, каждой мышцей тела отвергая его. Хотя он так зарыл лицо, что не видел ее, он не мог не чувствовать безоговорочность ее отказа.
И почти сразу, не поднимая лица, он сдался.
– Хорошо! Хорошо, пусть будет по-твоему. Как ты считаешь нужным. Я устранюсь, я постараюсь… Просто я не могу…
Это было все, чего она хотела. Лежа, по сути дела, на смертном одре, она пересилила его еще раз. Ее воля будет исполнена. Но как только она победила его, он стал ее ребенком, которому больно. Рука двинулась с подушки и обняла его, губы притронулись к завитку волос.
– Так будет лучше всего, – прошептала она. – Ты увидишь. Ты сможешь приезжать ко мне, когда я… устроюсь. Прямо завтра и приезжай.
Салли коснулась моей руки, переместила костыли и повернулась, чтобы выйти в коридор. Я пошел следом, но, минуя дверь, невольно бросил взгляд на то, что делалось на кровати. Чарити, не отстраняя Сида, прижавшегося головой к ее плечу, посмотрела на меня прямым взглядом. На ее губах появилась неописуемая улыбка – печальная, просящая, взывающая к пониманию и прощению, мученическая и мучительная. Ее глаза мое воспаленное выражение уподобило глазам мрачного Христа на фреске Пьеро, которую она некогда, не соглашаясь ни на какую погоду, кроме солнечной, вряд ли искренне отвергла.
Едва только Салли и я остановились в проходной комнатке, где хранились игрушки, как из-за кухонной двери показалась голова миссис Нортон. Салли стояла, поднеся руку ко рту. Увидев сиделку, она убрала руку и твердым голосом сказала ей через гостиную и столовую:
– Дайте им несколько минут.
Голова миссис Нортон исчезла. Мы стояли, омываемые светом из эркера. Я спросил:
– Часто у нее такие боли?
– Был еще один приступ, пока я у нее сидела.
– Не надо ли позвонить врачу?
– Я звонила.
– И что он сказал?
– Он считает, ей пора ехать в больницу. Сказал, чтобы миссис Нортон сделала ей укол.
– Похоже, этот укол слабо подействовал.
– Она не сделала его. Чарити не позволила. Вот почему миссис Нортон была огорчена.
– Поступая так, как считает “правильным”, она страшную тяжесть взваливает на остальных.
Заботливая, трезвая Салли, чьи худые плечи поднялись из-за нагрузки на костыли, чьи ключицы выглядели исхудалыми и хрупкими, чье лицо было собрано в гримасу вековечного скорбного приятия, которая все определенней становится его основным выражением, сказала:
– Она говорит, главное, о чем она печется, это
– Не знаю. Может быть. По крайней мере он бы не чувствовал, что его исключили.
– Она хотела занять его чем-нибудь физическим. Сказала, ему легче будет примириться, если он узнает потом, задним числом. Сказала, он так зависим и в таких расстроенных чувствах, что даже взглянуть на нее не может спокойно. Плачет. Она хотела, чтобы этот пикник стал последним прощанием, хотела побыть на нем такой, какой все ее помнят. Потом через день или два, может быть, прямо на следующее утро, послать Сида по какому-нибудь делу и тихонько уехать.
– Предусмотрительно, – сказал я. – Разумно ли? Не уверен.
– О, это все пошло насмарку. Она поняла, что у нее нет сил для пикника, и поэтому решила отправиться сегодня же. Но он догадался, и теперь все происходит так, как она не хотела.
– Но она все равно намерена его исключить.
– Похоже, – согласилась Салли. – Мне бы хотелось…
– Чего?
Но она не была готова дать мне знать, чего бы ей хотелось. Вместо этого она сказала:
– Оказывается, она уже два дня ничего не ест. Прячет еду, которую приносит миссис Нортон, а потом спускает в уборную.
Я задумался.
– То есть она начала за два дня до нашего приезда? Странно.
– Она ожидает, что это займет некоторое время, может быть, неделю.
– И при этом она действительно собиралась на пикник? Держа голодовку? Казалось бы, она должна была постараться сохранить для праздника силы.
Салли сделала движение руками – как бы развела ими, не выпуская костылей.
– А как ты сама? – спросил я. – Не изнемогаешь? Представляю, каково тебе пришлось.
– Нет, я – ничего.
Ее вид это подтверждал: опечалена, но не раздавлена.
– Как ты думаешь, что они сейчас там делают?
– Надеюсь… – сказала Салли. – Надеюсь, продолжают делать то, что делали, когда мы выходили.
