– А как голосовали? – спрашиваю я. – Майк не говорил? Голосовал кто-нибудь за твое повышение? Или за то, чтобы меня оставить? Есть кто-нибудь, кому мы должны быть благодарны?
– Да, конечно. Майк не сказал, но ты же понимаешь, что многие за тебя. Сработал заговор тихих и замшелых.
– Которыми мы все рады были бы стать.
– Говори за себя. – Он делает круг по кабинету, звеня мелочью в кармане, и возвращается к окну. – Ну так как? Всего на пару часов. Давай я позвоню Чарити и попрошу ее забрать Салли и встретиться с нами у причала. Сможет девушка, которую вы наняли, на два часа остаться с ребенком?
– Она может все, кроме кормления грудью.
– Тогда пошли.
Я колеблюсь всего секунду – и даю слабину. Почему, собственно, нет? Какая польза от того, что я работаю каждую минуту?
– Может быть, мы все утонем, – предполагаю я вслух. – Тогда они пожалеют. Кого еще они найдут на летние занятия?
Наэлектризованные, раскрепощенные, уже в лучшем настроении, спускаемся по лестнице и идем по главному коридору Баском-хилла. Большей частью, сколько я по нему ходил, тут пахло паровым отоплением, сырыми полами, нагретой краской батарей, влажной шерстью пальто, и всякий раз, когда, открыв входную дверь, в проеме зябко ежился студент, коридор проскваживало ледяным воздухом. А сейчас дверь отворена, и по коридору веет сладким, соблазнительным ветерком. Снаружи на крутом травянистом склоне там и тут сидят студенты в одних рубашках и студентки в летних платьях. От места, где мы вышли, в разные стороны, спускаясь дугами, идут дорожки, как меридианы от Северного полюса. Под деревом профессор-курица кудахчет кружку собравшихся вокруг учеников-цыплят.
Весна как весна, пора надежд. Отгораживаюсь от горечи изгойства, заметаю в дальний чулан сознания неустроенность и тревогу, которые будут теперь с нами, пока я не найду в пустыне Великой Депрессии что-нибудь, чем нас обеспечить. Заметаю все это в чулан вместе со злостью, с раненым тщеславием, с уязвленным самолюбием и с угрюмой арифметикой, за которую мне скоро придется засесть. С застенчивым пафосом повторяю себе слова, которые в свое время в более жестком регистре произнес в Альбукерке, в обстоятельствах куда более мрачных, – слова англосаксонского стоика: “Перенес то – перенесу и это”.
Почти жизнерадостно, повесив ненужные куртки за спины на крючки согнутых пальцев, спускаемся с Баском-хилла к зданию клуба. На полпути спрашиваю его:
– Чарити знает?
– Нет еще.
– Салли тоже. Будем им говорить?
– Сначала покатаемся. Зачем портить им настроение?
– Тем, что тебя оставили, ты Чарити настроения не испортишь.
– Она согласна только на успех, а какой же это успех? Она ненавидит патовые ситуации. И ей испортит настроение то, как они с тобой обошлись. Мне это портит все на свете. Без тебя и Салли тут пустыня останется.
Я не привык к таким откровенным проявлениям дружбы. Как и его восхищение, его симпатия и радует меня, и смущает. Я не знаю, что сказать. Ничего не говорю.
День ветреный, небо на западе облачное, но над головой ясное. Наша яхта – тяжелая, широкая плоскодонка. Я сижу впереди у мачты, Сид у румпеля, женщины на банке посередине. Ветер треплет светлые волосы Сида, он отгребает от причала кормовым веслом. Я делаю с кливером то, что он мне велит. Потом делаю то, что он велит, с гротом. Идем против волны длинным северо-восточным галсом. Сижу на спасательном круге, прислонясь спиной к мачте, и смотрю на наших сияющих жен.
–
Беременный новостью, которую сообщил Сид, я радуюсь, что они ничего не знают. Обе выглядят очень счастливыми. В платках, завязанных под подбородками, они напоминают девушек из хора крестьянок в русской опере. Того и гляди, кажется, мы запоем и запляшем под балалайку. Чарити – высокая, эффектная. Салли ниже ростом, темнее волосами, тише. Одна ослепляет, другая греет. Через пару часов мне понадобится сочувствие, но сейчас мне нравится, как меня омывает ветер.
– Что это за башни? – спрашивает Салли и кивком показывает вперед. Оборачиваюсь, смотрю. За дальним берегом, среди загородной зелени, – группа высоких зданий.
– Камелот? – высказываю догадку.
– Психбольница, – говорит Сид поперек ветра.
– Та, куда Уильям Эллери отправил жену, когда она сошла с ума?
– Та самая.
