Шагов двести-триста проходим молча. Наконец я говорю:
– Извиняюсь за чай. Должно быть, я забыл его положить. Помню, что вчера он у нас лежал.
– Он и сегодня у нас лежит. Но Чарити руководствуется книгой. И какой книгой!
Уроженец Запада, ковбойская душа, я разделяю его презрение к тем, кто идет в поход по книжке, полагаясь на авторитет какого-то задрипанного скаутовода, чей опыт жизни под открытым небом, скорее всего, исчерпывается парой двухдневных прогулок и уикендом в горах Катскилл. Но у нас только что случилась эта стычка. Та, кто идет в поход по книжке Причарда, – жена Сида, и я остерегаюсь. Это путешествие не я организовал. Я тут в гостях.
И все-таки не могу не сказать:
– Должен признаться, я надеялся, что она окажется не права.
Он странно смотрит на меня мимо оленьей шеи и качающейся головы Чародея.
– Она всегда права, – говорит он.
От перекрестка идем по пыльной захолустной дороге. Пыль выбелила папоротники вдоль обочины, в кустах виргинской черемухи вытканы палатки непарного шелкопряда, на обширной поляне с левой стороны желтеет золотарник, цветут льдисто-голубые астры, свечками торчит коровяк, топорщатся молодые елочки. На всем, что возвышается над травой, – белый пух ваточника. По другую сторону – плоский луг, зеленый после второго покоса. За ним сплошной стеной высится лес. В саду заброшенной фермы пробуем яблоки с горбатого дерева. Все до одного червивые – но Чародею они нравятся, между зубов у него теперь, когда он идет, пузырится сидр.
Поднимаемся на длинный пологий холм; солнце как раз выходит из облаков и освещает зеленую китовую спину горного кряжа впереди. За ним более дальние горы, а еще дальше – главная цепь, подернутая фиолетово-серой дымкой. Сид, словно убеждаясь, что свободен от надзора, бросает быстрый взгляд на дорогу, по которой мы шли. Я тоже оглядываюсь. Чарити и Салли только-только показались у перекрестка – крохотные фигурки в конце белой дороги.
Снова смотрим на панораму, открывшуюся впереди.
– Жаль, что мы не могли подождать с этим походом до октября, – говорит Сид. – В каком-нибудь году обязательно задержимся и посмотрим на все осенние краски, пусть даже мне придется ради этого уволиться из Висконсинского. В октябре эти холмы наверняка что-то особенное.
Слегка сутулясь в своем выцветшем хаки, с провизией для ланча в рюкзачке на спине, с мачете на поясе, одной рукой держа повод Чародея, другой втыкая в гравий наконечник трости, он декламирует в пространство:
– Как там дальше?.. Знаешь эти стихи?
– Это Блисс Кармен, “Песня бродяги”, очень милое стихотворение. Как раз подходит к местности и к случаю.
Он скашивает глаза, припоминая продолжение.
Если я мечтаю о тюрьме, то он – о бродяжничестве и безответственности, хотя они, скорее всего, свели бы его с ума так же быстро, как меня тюремное заключение. Но нынешнее утро располагает к фантазированию, и я говорю:
– Почему бы нам не идти так неделю за неделей?
– Ха, я бы не прочь!
– У меня в кармане сорок долларов. Жратвы с собой много. Когда кончится, можно съесть Чародея. Ты можешь читать стихи по деревням, я – писать путевые заметки для журналов. Будем как те бродячие художники в колониальные времена, что писали детские портреты за ночлег и кормежку. А у Чарити есть с собой Причард, чтобы мы учились выживать в диких местах.
Ошибка. Он делает кислую мину. Бродяжья воля сменилась старой неволей.
Отходим к обочине пропустить приближающийся пикап. Над открытой кабиной вырастает пара детских голов – ребятишки встают поглядеть, и неудивительно: что там за два странных дяденьки с палками и лошадью, высокой и горбатой, как верблюд? Мы кажемся им, должно быть, участниками исхода из Египта.
Они проезжают мимо, тарахтя и обдавая нас клубами пыли. Мальчики, повернув головы и держась за верх кабины, продолжают глазеть. Их зубы блестят, они кривляются и делают глумливые жесты. Я им машу, но Сид останавливается, держа трость так, будто это обслюнявленное лошадиное угощение, которое кто-то ему подал. Он односложно, лающе смеется.
– Как мы выглядим со стороны – боже ты мой! Парочка треклятых джентльменов британских. Только гетр не хватает. – Он поднимает свою трость. –
Изумленный, я держу язык за зубами. И трость свою держу. Честно говоря, мне скорее приятно ощущать ее в руке. Но ведь идти с ней никто меня не заставляет.
