Останется при мне полностью

Дело было в марте; в новом доме еще пахло краской и штукатуркой. Во дворе под тающими сугробами в изобилии виднелся строительный мусор: обрезки балок и досок, гипсокартон, кровельное железо, куски толя. Задуманная Чарити длинная аллея с видом на дальнее озеро была прорублена через лес, по ее краям рядами были высажены юные тополя. Мы могли сидеть в слишком жарко натопленной гостиной и, глядя на эту аллею в большие окна с двойными стеклами, давать волю воображению. За загородкой в углу гостиной дремала самка золотистого ретривера с восемью щенками. Чарити была заметно беременна. Барни и Никки освоили езду по перилам лестницы и сновали друг за другом то вверх, то вниз.

Это была годовщина – ну, почти годовщина. В честь Ланг и Дэвида, которым исполнялся год, устроили общий праздник, сдвинутый на несколько дней, чтобы все были в сборе. Множество фотографий со вспышками. Множество прочувствованных разговоров о том, сколько всего произошло с того вечера на Моррисон-стрит, когда я получил письмо из издательства и весь немыслимый клубок начал разматываться. Выход своей книги я в потоке событий едва заметил. На нее появилось несколько приятных рецензий. Экземпляров продали примерно столько, сколько предсказал дядя Ричард. Ни единой из наших трудностей она не устранила.

Но по крайней мере одно было определено. Я был теперь редактором в “Финикс букс” с зарплатой почти вдвое большей, чем мне платили в Висконсине, и нас ждала квартира на Троубридж-стрит в Кеймбридже. Мы решили, что Чарити права: лучше смотреть вперед, чем назад. Отчасти, думаю, это ее суждение было продиктовано беременностью: ты должна смотреть вперед, если ты беременна. Помимо прочего, она ни в чем, ни в единой мелочи не отказалась от своих видов на университетское будущее Сида. Миссис Руссело заверила ее, что профессор Руссело очень высокого мнения о Сиде, что он считает его самым надежным из молодых преподавателей. Отзывы о нем как о педагоге были полны похвал. Он вступил во множество комитетов. Чарити глядела на эту дорогу в будущее, и картина была ясна ей так же, как незавершенная картина за окном. Вскоре весна растопит сугробы, оголит наваленный мусор и ямы, и она сможет заняться превращением всего этого в ландшафт.

Счастливый дом, радостный визит; хотя, когда мы три дня спустя уезжали, и Салли и Чарити были в слезах.

Потом пауза, которая продлилась, соображаю сейчас, больше двух лет. Обосновавшись в Кеймбридже, мы сделались малоподвижны. Я, как обычно, прирабатывал, сидел вечерами, ни о каких выходных нечего было и думать. Салли терпеливо, без жалоб продолжала терапию, работала над своими мышцами. Мы придумывали разные маленькие хитрости и приспособления, чтобы облегчить ей жизнь, но даже с миссис Феллоуз, которая оказалась женщиной по-матерински сердобольной, не подверженной болезням и не знающей усталости, мы не могли позволить себе ничего сверх простого существования.

Летом 1939 года на Баттел-Понд не выбрались. Следующим летом тоже. Чарити приехала однажды, но осталась только на день. Жилища других людей, порядки, которые не она установила, стесняли ее, и она так же не любила обременять кого-либо, как Салли.

Но к 1941 году Салли вкатила свой камень на несколько шагов в гору. Она лучше стала передвигаться на костылях. Она решила, что сможет одолевать в Вермонте лесные тропинки и шиферные ступеньки. Она не боялась, что сам вид этого места выбьет ее из колеи. И Ланг, которой исполнилось три, была уже достаточно большая, чтобы радоваться озеру и обществу младших Лангов. Когда Чарити в письме пригласила нас, а Сид своими каракулями добавил, что просто требует нашего приезда, мы согласились.

Другие наши трудности тоже уменьшились. Мне нравилась моя работа, а дяде Ричарду явно нравилось, как я ее выполнял. Напечатали мой второй роман, он более или менее прошел незамеченным, как и предрекал дядя Ричард, но опять-таки было несколько положительных рецензий. Время от времени я публиковал рассказы, три или четыре журнала брали у меня рецензии на книги. Мы вернули Лангам первые две тысячи долларов долга.

На Баттел-Понде все – ну, почти все – было как раньше. Упорядоченность, теплота, забота, предупредительность, волнующие разговоры в компаниях, физический труд на всю катушку и отдых на всю катушку – все это заставляло нас, ложась спать, благословлять и место, и его обитателей. За наш долгий период выживания мы наполовину забыли, какую радость может доставлять дружеское общение. Хотя из-за состояния Салли то, что раньше наполняло наши лучшие часы: прогулки вчетвером, совместное купание, плавание на каноэ – исключалось, мы сохранились как четверка. После ужина мирно слушали музыку или допоздна засиживались за разговорами на веранде, глядя, как звезды по одной заходят за кромку карниза. Мы много читали, и одна книга Фолкнера подарила нам девиз. “Может, они нас убили, – говорили мы вслед за фолкнеровским закоренелым южанином, – но они нас еще не побили, верно?”[71]