Останется при мне полностью

Это было в августе 1942 года. Мы не виделись с ними до июня 1945-го, а когда наконец встретились, в Эдеме снова был змей. По крайней мере однажды за те десять дней, что мы гостили, он, как плюющаяся кобра, привстал из травы, грозясь ослепить нас ядом.

Из-за пустяка. Из-за того, кому мыть посуду. Стоя сейчас, спустя много лет, в тихой пристройке, которая год за годом была для Сида и тюрьмой, и убежищем, я едва мог поверить своему воспоминанию: до того диковинным и ненужным это было.

Первый тревожный звонок прозвучал, когда мы вошли в дом с веранды с бокалами хереса в руках и увидели Барни, которому тогда было десять или одиннадцать, сидящего за столом. Чарити покинула нас в дверях и быстро двинулась к нему.

– До сих пор не доел?

– Я не могу это есть.

– Еще как можешь. Будешь сидеть, пока… Нет, иди, пожалуй. Иди к себе в комнату. Выбрасывать не буду, позавтракаешь этим.

Она взяла стоявшую перед ним тарелку. Другой рукой подняла его на ноги и подтолкнула к кухне. Прежде чем за ними закрылась дверь, я увидел его унылые, отведенные в сторону глаза, его худое лицо с острым подбородком. Сид весь ушел в разжигание огня в камине. Салли и я промолчали.

Через минуту Чарити вернулась и, сияя через большую комнату своей фирменной сердитой улыбкой, принялась смахивать со стола оставшиеся после Барни крошки и накрывать его на пятерых взрослых.

– Овощи! – сказала она. – Можно подумать, я ему отраву даю.

– Бедный Барни, – сказала Салли. – Я и сама в детстве не любила овощи. А где другие дети?

– Наверху в детской, играют в канасту.

– А Барни нельзя? – спросила миссис Феллоуз. – Может быть, я просто… Если вы мне разрешите…

– Нет, – отрезала Чарити. – Он знает, что ему следует делать. Если захочет, проблема может быть решена за три минуты.

Ужин, который Чарити приготовила сама, был великолепен: четыре блюда, бордо, пылившееся у них в погребе, должно быть, еще со времен до падения Франции. Мы согрелись душой, было очень много смеха. Я старался избегать разговоров о войне и о Вашингтоне: и та и другая тема могла вызвать у Чарити приступ раздражительного и, я чувствовал, иррационального пацифизма. Сытые и довольные, мы долго просидели за кофе.

Потом Чарити встала и объявила, что теперь мы переходим к камину, садимся и слушаем музыку. У них появилась новая запись бетховенской Девятой под управлением Тосканини, они ее еще не слушали – берегли для этого дня. Что-то радостное, чтобы отпраздновать. Она имела в виду – отпраздновать нашу встречу, и мы были обеими руками за. Однако победе в Европе было всего несколько недель, война на Тихом океане могла кончиться в любой момент. Для торжества были и другие поводы, кроме тех, о которых Чарити хотелось говорить.

Отлично, здорово, сказали мы. Но Девятая идет довольно долго, может быть, сначала вымоем посуду?

Миссис Феллоуз, проворно встав, предложила свои услуги: за весь день ей и палец о палец не дали ударить, и теперь она хочет, чтобы мы пошли слушать свою музыку, а она управится с посудой в один миг.

– Нет, – сказал Сид, и Чарити, напряженно улыбаясь, подхватила:

– Миссис Феллоуз, вы у нас гостья, а в этом доме гостям не позволяют мыть посуду.

– Но у вас же нет прислуги!

– Сид вымоет.

– Сид? – переспросил я. – Нет, Сид и я – мы вдвоем. Гордость не позволит представителю клана Морганов рассиживать в свое удовольствие, в то время как хозяин дома, засучив рукава, моет посуду, запачканную из-за моргановского присутствия. У вас, дамы, три варианта на выбор. Либо немного подождать с музыкой, либо разрешить мне помочь с посудой после музыки, либо слушать музыку без приятного общества джентльменов.

– Ты пустомеля, – сказала мне Чарити. – И никакую посуду ты не моешь. Могу, если хочешь, отдать в твое ведение проигрыватель. А посуду моет Сид.

– Почему мне нельзя, а он обязан?

– Потому что такое у нас соглашение. Так у нас заведено с тех пор, как наша последняя прислуга вернулась к себе в деревню. Я готовлю, он убирает со стола и моет.

Я обратился к Сиду:

– Скажи, что это не так.

Он ответил, что это так. И непрофессионалам в кухню вход запрещен.

Салли и миссис Феллоуз переводили взгляд с одного лица на другое, улыбались – старались найти приемлемый выход из положения.

– Может быть, просто оставим посуду на потом? – спросила Салли.

По лицу Сида можно было предположить, что этот вариант ему подходит, но затем он посмотрел на Чарити и увидел по ее изменившемуся лицу, что нет, все-таки не подходит.

– Нет, я лучше вымою до того, как там все присохнет.

– Тогда пропустишь музыку, – сказал я. – Будешь отсечен от нашей бурной радости. Кроме шуток, я хочу помочь. Я настаиваю.

– Настаивай сколько угодно. Тебе не разрешается, – сказала Чарити. – Девятая симфония там, на верху стопки.