Внутри меня настиг такой смрад, что я тут же вышел и набрал побольше воздуха. Натянув на респиратор шарф, я вновь шагнул во тьму. Вдоль всего длинного помещения стояли каталки, лежало медицинское оборудование, как скальпели или ножницы. Большинство каталок были пропитаны давно уже впитавшимися в них кровью и гноем. Я старался как можно более аккуратно идти между препятствиями, как вдруг споткнулся о какой-то ящик и с грохотом повалился на пол.
Повисла гнетущая тишина. Ещё никогда я так отчётливо не слышал своё сердцебиение, ещё никогда я так себя не корил за невнимательность. Но мне показалось, что везение было на моей стороне — я не слышал и звука. Поднявшись, я осмотрелся по сторонам, как вдруг, где-то на краю видимости, я уловил движение. Обернувшись в ту сторону, я заметил лишь каталку, едва катившейся по алому полу. Я подумал, что моё падение было тому виной, но не успел я выдохнуть, как правее от меня что-то упало. Не думая и секунды, я выстрелил в темную фигуру, летевшую на меня. Тварь со страшным рёвом упала. Эхо от выстрела разнеслось, как мне показалось, по всей станции и вернулось ко мне. В этот же миг послышались знакомые крики — зараженные приближались.
Перезарядив ружье, я быстро последовал вперед — к узкому дверному проёму, откуда нарастал шум. Я положил рюкзак рядом с собой и, вскинув оружие, стал ждать врага. Через несколько мгновений на свету показались сразу две твари — выстрел, и волна дроби прошила их плоть. Но не успел я перезарядиться, как на меня напал ещё один заражённый. Он замахнулся своей когтистой лапой, но я увернулся. Правда, не удержав равновесие, я упал. Каталки разлетелись по сторонам, и твари стало гораздо проще навалиться на меня. Я вовремя выставил ружье, и заражённый, брызжа кровью, взялся за него. Кровавая пасть приближалась ко мне: возможности использовать ружье не было, а до пояса, где у меня был нож, я не смог дотянуться. Не зная, что делать, я инстинктивно замотал головой в поиске спасения и заметил выпавшую из порвавшегося от моего падения рюкзака сапёрную лопатку. Я взялся за черенок и что есть силы ударил зараженного по голове. От силы отчаянного удара тварь с грохотом упала наземь.
Здание вновь настигла тишина. Прислушиваясь ко звукам, я пролежал ещё пару минут и встал, когда перезарядил ружье. Пока что угроза отсутствовала, так что я решил осмотреть тела зараженных (а я почему-то набрался уверенности в том, что причиной этих дефектов была именно какая-то болезнь). Осматривать трупы, поймавшие дробь не было смысла — их плоть подверглась сильному разложению. Но вот последний зараженный сохранился куда лучше: я решил осмотреть его.
Основание лопатки плотно вошло в его не лишенную волос голову. Очевидно было, что передо мной лежал бывший работник станции, судя по его изорванному халату и брюкам. Кожа его была толще и плотнее обычной человеческой, а уши удлинились. В некоторых местах кожа будто бы лопнула, обнажив мышцы. Во многих местах рвали плоть кровавые язвы и раны разного происхождения. Труп лежал ко мне затылком, но мне захотелось увидеть изменения и на лице. Я осторожно перевернул его и представшее зрелище заставило меня дрожать от ужаса. Лицо зараженного было изрыто язвами, но не так сильно, как у других тварей, поэтому я смог отличить его черты мгновенно: вдоль всей левой щеки у трупа шел глубокий старый шрам. Не оставалось сомнений — нападавший, обезумевший от настигнувшей его болезни, был моим отцом. Ноги подкосились, и я упал на забрызганный кровью пол. Расплакавшись, словно дитя, я сорвал респиратор, судорожно вбирая в себя ядовитый воздух.
Не знаю, сколько я там пробыл, но, когда я собрался и вышел на улицу, преодолев холодные коридоры, на улице было уже гораздо светлее. Солнце не смогло бы прийти на небосвод, оно не доставало до него, однако облака окрасились в серое — лес, лежащий впереди, был отчетливо виден мною. Так, смотря на него, я упал на ступени, ведущие к запасной двери, и вытер слезы, накопившиеся у носа. Но тут, вместе со слезами я ощутил тёплые пятна. Посмотрев на руку, я увидел кровь. В панике я собрал в кулак снега и принялся стирать с себя опасные багровые капли. Тогда я не понимал, что эти меры были уже бесполезными…
Когда я понял, что заражённой крови на мне не осталось, я отправился обратно к мотоциклу, оставленный мною на границе зоны отчуждения. Позади оставалась опустевшая станция и погибшие надежды. За мною оставалось последнее пристанище моих родителей, которых нужно было отпустить, а не преследовать. За мною оставалась загадка, на решение которой у меня уже не осталось времени…
Так закончилось моё последнее путешествие в родной город. Я пишу эти строки спустя полгода после возвращения в Салехард и понимаю, насколько неразборчивым оказался почерк на последних трёх листах исписанной тетрадки. Оно и понятно — мои руки дрожат, а мысли путаются.
