Казалось, здание потягивается будто спросонок, разводит крылья влево и вправо. Чудовищно огромный, высокий и длинный дом. Стены быстро разрастались вширь. Вот на фасаде прорезались большие окна, в деревянных рамах заблестели стёкла. По сторонам от двери встали ребристые колонны. Сама дверь окрасилась в лаково-чёрный цвет. На её поверхности вырос дверной молоток в виде золотого полумесяца. Табличка засияла, будто только что отполированная. Под ногами протянулась дорожка из серебристых камней. По её сторонам выросла живая изгородь высотой мне по плечи, с кроваво-красными листьями.
Я подошла к двери. Остановилась перед ней. На табличке значилось:
Сердце пропустило удар. Во рту пересохло. У меня получилось! Я попала туда, куда хотела! Я отступила на шаг и запрокинула голову, чтобы оглядеть фасад здания. Все окна были темны — и лишь в одном, на третьем этаже, похоже, горела свеча. Свет вдруг померк — чей-то силуэт заслонил его. И свет погас.
Я потянулась к дверной ручке, молясь, чтобы дверь оказалась не заперта. Но мои пальцы прошли сквозь ручку, будто её и не было. Я даже ничего не почувствовала. С ума сойти можно! Тут невдалеке послышались голоса, и из-за угла показались двое мужчин. Оба бритоголовые, в плащах гадкого оранжевого цвета и чёрных сапогах. Я была у них как на ладони, застыв столбом перед дверью. Но они, похоже, меня не видели!
Я вспомнила рукопись Амброуза Крэбтри — он же писал, что в иной мир попадает лишь душа путешественника. Должно быть, я тут что-то вроде призрака, не способного открыть дверь, и всё такое. Конечно, так я смогу куда угодно пробраться незамеченной — но как прикажете в призрачном теле спасать Ребекку?
Дверь вдруг замерцала, как свеча на ветру, — то станет полупрозрачной, то снова твёрдой и незыблемой. При каждом мерцании мне на миг открывалось то, что находилось за дверью, но вместо холла или прихожей там были только груды битого кирпича. Испугавшись, что упущу свой шанс, я снова попыталась схватиться за ручку…
— Так-так, что тут происходит?
Я резко обернулась на голос, и мне в лицо ударил порыв ветра, когда Дворец Проспы у меня за спиной провалился сквозь землю. Вымощенная камнем дорожка исчезла в несколько секунд, кусты алой живой изгороди растаяли, как прошлогодний снег. Я снова стояла на унылой и ничем не примечательной Уинслоу-стрит. И ко мне с другой стороны улицы направлялся дородный ночной констебль. На лице у него было написано глубокое подозрение.
— Сейчас четыре часа утра. Что это вы бродите по Стоквеллу среди ночи, да ещё совсем одна?
Он был низенький. С двойным подбородком и широко посаженными глазами. Жидкие рыжие усы только довершали общее безнадёжное впечатление.
— А вам-то что за дело? — пожелала знать я.
Разочарование моё было жестоким. Я только проникла в Проспу, как она рассеялась, будто утренний туман!
Констебль слегка опешил от моего напора.
— Э… это моя работа, вот что мне за дело, — сказал он. — А вам положено в такое время мирно спать дома в постели, а не шататься по улицам. Вам придётся пойти со мной, юная мисс.
— Куда катится мир — двенадцатилетняя девочка уже не может спокойно побродить по улицам среди ночи, чтобы к ней не приставали всякие констебли! — заявила я, горделиво фыркнув. — Надо бы взять вашу дубинку да поучить вас хорошим манерам, но, поскольку уже поздно, считайте, что отделались крепким шлепком по руке и устным предупреждением.
Я от души припечатала его по пухлому запястью и, пока констебль ошалело моргал, припустила во весь дух не оглядываясь.
— Я же запирала дверь, точно помню, — растерянно бормотала миссис Диккенс, щедро накладывая овсянку в мою миску на кухне. — После давешнего несчастья с тортом ваша матушка просто рвала и метала. Она велела мне запереть вас и ещё раз проверить дверь, прежде чем идти спать.
Когда экономка пришла меня будить, то страшно удивилась, обнаружив, что дверь моей комнаты открыта. Вечером, когда я вернулась домой и на цыпочках прокралась к себе, запереться у меня не было никакой возможности. Разумеется, я попробовала воззвать к герцогине Тринити, чтобы она явилась и сделала всё как было, но тщетно.
Я посыпала кашу корицей.
— Миссис Диккенс, не судите себя слишком строго, — сказала я, изящно уминая овсянку. — Вам же в обед сто лет, да и мозги у вас совсем спеклись от виски.
— Я разве что крохотный глоточек иногда себе позволяю, так, от случая к случаю, — возразила экономка, явно упав духом. — Мой ум всегда был острым, как бритва.
— А теперь вы и собственное имя-то с трудом помните. Слов нет, как прискорбно.
— Миссис Снэгсби выгонит меня, если узнает, — вздохнула миссис Диккенс, поставив кастрюлю с кашей обратно на плиту. — В жизни не видела её такой злющей. Ни разу за все годы, что работаю в этом доме.
