Иногда все представляется тебе ничтожным и никчемным: и ты сам, и человечество. Я переживал как раз такие минуты. Вот ради чего, думал я, пришлось мне в хмурый декабрьский день покинуть материнскую кухню и, переехав Кильский канал, отправиться в дальние края — пройти через Кольберг, и Гнезно, и Клодаву, чуть было не попасть в Познанскую крепость, зато попасть в Лодзь и Пулавы, правда, к счастью, не в Люблин, зато в Варшавскую яму-могилу; вот ради чего пришлось заниматься упражнениями на выносливость и закалку, заработать прозвище младенца Иисуса и кроссвордиста, видеть перерезанные шеи и взрезанные животы и узнать, что палец на ноге может иметь углы; вот ради чего пришлось изъясняться на китайско-польском языке, разговаривать в лазарете с эсэсовцем, беседовать с дамой из Баку об историке Нибуре, с господином из Ваннзее — о художнике Гейнсборо, а со множеством усталых поручиков — о ходе моей жизни, и вот теперь какой-то генерал-майор останавливает ход моей жизни, чтобы объяснить мне все про дефекацию.
Я вытянулся почти по стойке «смирно» и сказал настолько громко, чтобы меня услышали генерал и его ближайшее окружение:
— Нынче ветер, стужа зла, но настанет день тепла. — И с тою же силой, с какой мой отец выкрикивал эти слова из складского окошка, прибавил: — Ты ж пребудь вовек собой! — И так как генерал все еще не верил своим ушам, продолжил: — Оставайся ты собой! Я пребуду сам собой!
Тут уж генерал отпрянул назад.
Пожилой, по-видимому его адъютант, сказал:
— Он бредит, господин генерал, у него жар от перелома, лихорадка, момент, наверно, неподходящий.
— В закуток, капитан! — скомандовал гауптштурмфюрер, и садовник из Освенцима хотел было помочь мне опять улечься, но я сказал:
— Я в полном порядке, просто я знаю: позволишь человеку долго болтать о собственной заднице, и он вскоре примется за твою. Он и правда генерал-майор?
— Правда, — ответил садовник. — Кашется, был комендантом хорода в Хейльбронне или Маннхейме, а мошет, в Висбадене — хде-то в тех краях. Ехо переправили сюда американцы — у нехо что-то вышло с поляками. Кохда он не ховорит о дерьме, то ховорит о парахрафах устава.
«Я бы охотно общался с людьми, если б для этого не требовалось общество людей!» — гласило одно из самых загадочных изречений дяди Йонни, но сейчас для меня не было слов понятней. В моей одиночке было слишком много места для образов и лиц, а здесь я не находил себе места от натиска харь. Но для тех, кто поместил меня сюда, я и сам был харей. Morderca. Убийца. Белобрысый убийца.
Я не знал, следят ли они за мной, но, и с трудом соображая, понял, что должен сам за собой следить, чтобы не смешаться с этой запертой в клетку сворой костлявых и болтливых.«фюреров». Никак нельзя мне было откликаться на заднепроходные рассуждения этого коменданта.
С кем водился, с тем попался, с тем и в петельке болтался? Похоже, что это изречение, намного древнее тех, что употребляли мой отец, моя мать и дядя Йонни, оправдывалось здесь убийственным образом на мне, но теперь я защищался от него иначе, чем в Пулавах, когда меня пугал им парикмахер. Тогда еще оно могло соответствовать действительности, потому что я попался — попал в плен вместе с кавалерами Рыцарского креста из Фогтланда, фарфорщиками из Коло, извозовладельцем из Пирны и даже одним франкфуртским банкиром, — но они не посмеют повесить меня за то, что я оказался теперь в компании крестьянских фюреров, генералов и гауптштурмфюреров, ибо раньше я никогда в подобной компании не был и с ними не водился. Для таких, как они, у меня была пролетарская задница, и я хотел сохранить ее в целости. Если я не сумею втолковать это им, то как втолкую другим?
Я догадывался, что они скоро погонят меня из закутка, а потому устроился в нем поудобней и, ослабев от такой физической и умственной нагрузки, вскоре забылся тревожным сном.
Со сломанной рукой плохо спится. Я спал так, как, наверное, спят люди со сломленной душой.
Майор Лунденбройх сказал:
— Сначала одно признание, господа. Я лишь скрепя сердце следую установленному порядку. Порядку, который обязывает каждого раструбить про самое радостное событие своей жизни. Возможно, вы откажете мне в праве выступить здесь с критикой, но, прежде чем вы мне откажете, я все же выскажусь. Кому какое дело до чьих-то радостей? С тех пор как я попал сюда, мне довелось прослушать уже немало рассказов такого рода, и должен сказать, что кое с кем из рассказчиков я после этого порвал бы всякие отношения, находись мы в условиях, когда человек располагает достаточной свободой для подобного шага. Знаю, мы такой свободой не располагаем, и потому подчиняюсь, подчиняюсь вдвойне: продолжаю поддерживать отношения и придерживаюсь уговора, принятого здесь до меня.
