Это не значит, что я стою за бездумность, мысли — дело хорошее. Надо только уметь думать, говаривал мой отец, и в этом вопросе — что бывало крайне редко — вполне сходился с дядей Йонни. Так что: надо только уметь думать, но насчет той стычки с генералом я ничего не думал: случилось то, что случилось, и перст судьбы в случившемся я не усмотрел.
А случилось то, что генералу первому попалась на глаза моя высохшая рука, и он воскликнул таким тоном, будто я искалечился ему назло:
— Да у вас вид тяжело раненного, юноша! Эти ост-индские шарлатаны своим гипсом сделали вас настоящим калекой.
— Как говорил мой дядя Йонни, — ответил я. — В армии очень удобно: если у тебя нет зеркала, офицер всегда скажет, как ты выглядишь. Лишь бы они так грубо не льстили.
— Оригинальный ум у вашего дядюшки.
— Это у нас в роду.
— Заметно, заметно. Не удивлюсь, если окажется, что ваш дядя мне где-нибудь уже попадался, в восемнадцатом, девятнадцатом году, а может, при инспекции Торгау?
— Насколько мне известно, — сказал я, — мой дядя еще жив.
— Что это должно означать?
— Да, что бы это могло означать?
— Черт вас побери, солдат, извольте попридержать язык! Это же просто безнравственно — так злоупотреблять нашим положением. И мне совершенно непонятно, как человек с такой мушиной лапкой позволяет себе дерзить, видно, уж столь утвердился в правах.
— Столь утвердился в правах, — повторил я торжественным тоном и тем сразу завоевал наиболее грубую часть аудитории: им не нравилось, когда кто-нибудь слишком уж отклонялся от привычного для них языка — поди-туда-и-сделай-то-то. Они подозревали подвох и в большинстве случаев не ошибались.
— Столь утвердился в правах, — повторил я еще раз, сам не зная, к чему я клоню, и продолжал: — Право у всех на устах. Прыгают птички в кустах. Прачки с вальками в руках. Старец в ветвистых рогах.
Рога сделали свое дело: то был верный путь к успеху в этой компании. Они уже не раз поражались моим головокружительным словесным сальто, но теперь я на всем скаку стал ногами на седло, да еще спустил штаны. Если бы у них было пиво, они бы до конца дня поили меня за свой счет.
Дико говорить, что мне было стыдно, но я был не совсем доволен собой. Я не собирался изображать перед этими истуканами рыжего клоуна. Мне, конечно, хотелось поддеть генерала — ни больше, ни меньше. Когда стихнет смех, выяснится, что ничего особенного не произошло. Опять я разыграл из себя сумасшедшего, правда, теперь ради более высокой цели.
У Эйзенштека хватило терпения дождаться, пока я кончу, после чего он сказал, очень снисходительно и мягко:
— Прытко, солдат, но как бы вам не допрыгаться до клиники. Может, дело не только в руке? У меня был один дальний родственник, он тоже нес такую вот бодягу, а больше ничего не умел. Когда его слишком занесло, он угодил в Иккермюнде. Что имел обыкновение пить ваш уважаемый папаша?
— Сперва пиво и тминную водку, потом французское красное, а потом — собственную кровь, — сказал я, понемногу заводясь и приходя в тихую ярость. — Моего отца, господин генерал, вы лучше не поминайте, и не поминайте без конца мою руку, и не надейтесь так на мою глупость. Отца моего нет в живых, руку свою я верну к жизни, а если вам нужны более осмысленные изречения, извольте, господин Эйзенштек: тонка рука, мой генерал. Тонка, как штык, как стэк, как палка. Тонка бессовестно рука. Как сильно истончилась совесть. Бог весть, куда девалась совесть. Где ваша совесть, генерал?
По тому, как мне запомнились эти слова, я вернее всего могу судить, что они мне понравились. Я их испугался, но они мне понравились. Испугался, потому что они звучали странно, явились сами собой без всякого усилия, а построены были искусно, как хитроумно составленный кроссворд, продуманный по горизонтали и по вертикали. Если бы они еще рифмовались! — подумал я, но видел, что они держатся и так.
— Что это еще за джазовая музыка? — спросил гауптштурмфюрер, и я заметил, что он сделал Яну Беверену какой-то знак, заметил также, что тот не шелохнулся, а Рудлоф буркнул: совесть! И это прозвучало у него как: мерзкая гадина! Лунденбройх покачал головой — он не сердился на меня, но считал неумным; Шульцки, казалось, готов был наконец-то расквитаться за свою распухшую шею, а генерал-майор Нетцдорф подошел к железной ширме, придерживая штаны на приличной еще высоте. Но хотя у других одежда была аккуратней, понятливей они не были, поняли ничуть не больше, взаимопонимания от них ждать не приходилось, а генерал Эйзенштек, обратившись снова к психологии и руководству войсками, сказал:
— Да, господа, я припоминаю, в кадетском училище в Лихтерфельде у нас был святой дух: кто не желал проникнуться духом училища, тому он быстро внушал должные понятия.
Не надо было изучать душеведение, чтобы почувствовать, сколь многие в камере вспомнили святых духов, с которыми они встречались тоже или в чье распоряжение предоставляли свои кулаки и ноги, когда требовалось внушить кому-то должные понятия.
