За этой первой ссорой последовали другие, все более частые и, как это обычно бывает, все более одинаковые, с повторяющимся порядком упреков, примирений, прощений, обидных слов и обиженных взглядов, оскорбительных и оскорбленных молчаний, разведений рук в резиньяции – что, мол, с тобою поделаешь, я устала бороться, – порядком, в конце концов, затверженным обеими наизусть, неизменным, неколебимым, из которого они и не пытались выйти, как будто (казалось Тине) играя, доигрывая до конца свои роли в пошлой пьесе, бездарно поставленной, без всякой надежды заменить режиссера, переписать диалоги, переставить, что ли, стулья на сцене. Конечно, Берте нравились молодые женщины, девушки, девочки. Тине нравилась Берта. Она ей по-прежнему нравилась, несмотря ни на что; еще слишком сладостными были их совместные ночи; еще очень страшно было от них отказаться. Даже Бертина холодность ее возбуждала; равнодушная усмешечка на плоском, грубом лице. Берте тоже нравилась Тина; не меньше, может быть, нравились ей встречавшиеся им обеим или, что хуже, ей одной на улице, в метро, на очередной вечеринке девочки, девушки, молодые женщины, готовые ко всему или, наоборот, Бертиным внезапным вниманием повергаемые в восторг и ужас (ужас, переходящий в восторг, и восторг, вновь сменяемый ужасом); женщины, девушки, которых так хотелось, так сладко было покорить, соблазнить, совратить, подчинить своей власти и воле. А Тина и так была в ее власти, в ее силках и тенетах; с Тиной становилось ей скучновато. Тина все это видела; видела, не могла не видеть охотничье, плотоядное выражение в Бертиных обманных глазах, следивших за очередной жертвой, молодой попкой, обтянутой джинсами; тоскуя и мучась, воображала себе, как подруга подбирается к ученицам, как по-кошачьи на переменках, небось, к ним подкрадывается, как задерживает их после занятий, вот здесь вот, голубушка, у тебя неправильная форма past continuous, present indefinite; вспоминала тот замок на Рейне, тот парапет, те сардельки с кровавым кетчупом, с прогорклой картошкой фри; на свое место подставляла другую, теперешнюю дуреху; думала, что только страх потерять рабочее место, острый глаз физика удерживает от решительных действий воспламененную близостью юниц, дурех Берту; потом думала, что кроме учениц, юниц настоящих есть ученицы бывшие, юницы взрослеющие, как и она сама была бывшей; другие бывшие ученицы, окончившие школу недавно, молоденькие, необязательно худенькие (худенькие Берте не нравились), но все же (с отвращением к себе она думала) не такие толстухи, не с такими необъятными бедрами. Ревновала она ужасно, до зубной боли и зубовного скрежета. Даже и не подозревала она до тех пор, что способна так ревновать, до такого скрежета, такой боли… Кажется, уличи она Берту в измене, все бы легче ей было. Но уличить в измене училку не удавалось ей; оставались только подозрения, упреки, намеки, перехваченные взгляды, нашептывания тайного, подлого, скрипучего голоса, от которого никак не удавалось ей отвязаться, который снова и снова советовал ей пойти с Бертой на очередную скучнейшую вечеринку к знакомому музыканту, потому что там бог знает что, черт знает что может случиться – она ли, Тина, не помнит парижскую гадину, длинноногую дрянь, и уж точно ни при каких обстоятельствах (продолжал нашептывать голос) нельзя допустить, чтобы Берта встречалась в воскресенье в кафе – в их кафе, возле музея Гете! – со своими коллегами по гимназии, и не только со своими коллегами, но еще с другими учителями, другими, главное, учительницами из других гимназий, будь все они и каждая в отдельности прокляты, надо как-то за ней увязаться, все равно под каким предлогом, или как-то так сделать, чтобы не ходила Берта на эту встречу, чтобы она отказалась, чтобы осталась дома, даже если придется играть с ней в кретинический Scrabble, идиотическую Monopoly; но Берта от встречи не отказывалась, Тину с собой не брала, и ничего, в свою очередь, не оставалось ревнивице, как бродить по городу со своим фотоаппаратом, своим одиночеством или ехать на какую-нибудь индустриальную окраину, в Ганау, в Рюссельсгейм (где старые кирпично-конструктивистские заводы «Опель» кажутся вывалившимися из времени, еще не руинами, но уже готовыми превратиться в руины), или хоть в Восточную гавань – снимать разбегание рельсов под взвихренным и трагическим небом, это же небо, отраженное в огромных окнах фабричных заброшенных корпусов, не столько исцеляя, сколько усугубляя воскресной печалью промышленного пейзажа свое собственное отчаяние.
