Эту последнюю мысль или этот последний поворот мысли она самой себе не сумела бы объяснить; а между тем как-то (но, опять же, она самой себе не сумела бы объяснить как) эти мысли и повороты мыслей на пустой, прямой автостраде были связаны с фотографией (она мне рассказывала впоследствии); все, что она делала до сих пор, вдруг показалось ей неправильным, даже ее уже знаменитые снимки (даже сотни раз воспроизведенный и размноженный портрет Рут Бернгард, который смутно виделся мне с дивана, когда Тина рассказывала мне сквозь сон, в мою вторую бессонную ночь, о той своей давней ночи) – все это показалось ей чем-то приблизительным, необязательным, хорошо если случайной удачей, по большому счету и по сути своей незаслуженной; и хотя это смешно звучит (говорила мне Тина), но чем дальше они ехали, сперва по французской, затем по немецкой, и, значит, уже с синими указателями – Маннгейм, Трир – автостраде, тем не только легче и лучше становилось у нее на душе, и не только чувствовала она в самой себе все отчетливее возможность другой судьбы, другой жизни, но тем глубже и бесповоротнее делалось ее решение – или ее решимость – непременно и вопреки всему добиться настоящего, подлинного, пробиться к этому подлинному, настоящему в фотографии, как бы, еще раз, это ни звучало смешно. Это звучит смешно, даже глупо, а все же без этого внутреннего решения, в полусне и на подъездах к Франкфурту принятого, она бы не стала самой собою (говорила мне Тина впоследствии), все ее снимки и опыты навсегда бы остались любительщиной. Это было решение начать сначала, в каком-то дерзко переносном, для нее самой темном смысле (говорила мне впоследствии Тина), так что уж она и не знает, понимаю ли я ее. А я прекрасно ее понимал. Я так много раз в жизни все отбрасывал и начинал с ослепительного нуля, что мне ли было ее не понять и ей не поверить, когда она рассказывала мне о той автострадной ночи, все никак не кончавшейся. Уже подъезжали они к Франкфурту, а так и не сказали друг другу ни слова. Берта думала, может быть, что она спит. И вправду, засыпала она на мгновение; просыпаясь, продолжала думать свои новые, или ей казавшиеся таковыми, отрадные, горестные, единственно важные для нее мысли. Все неважно, даже Бертино молчание, Бертины ногти; а вот это да, важно. Картье-Брессон говорит где-то, что только экономия средств и в особенности забвение себя самого (un oubli de soi-même) ведут к простоте выражения (simplicité d‘expression); она помнила цитату наизусть, и по-французски, и по-немецки (историю фотографии знала в лицах); она только не понимала до сих пор (или так, опять же, казалось ей), что это значит. Ей хотелось начать с начала самого раннего, самого дальнего, с первых квадратных кадриков, с той девочки на болгарском пирсе и пляже, с Kodak Instamatic‘а в толстых руках, взять в скобки все, что отделяло ее от той девочки, всю свою жизнь. А в великих фотографиях (она говорила мне) всегда есть эта свобода от собственной жизни фотографа, которую (свободу) она так остро и горько-радостно почувствовала в ту ночь. Неважно, что ты снимаешь, пускай снимаешь ты тени от решеток возле Люксембургского сада, которые снимала она и в этот, и в предыдущий приезд, архитектуру и геометрию этих теней на гравии – все равно, лишь свобода от твоей собственной жизни способна придать твоим снимкам то самое важное, что она не умела назвать, что и Картье-Брессон, она думала, называл простотой выражения за неимением лучших слов, верных слов. Она проявит завтра же свои парижские снимки, и штудии теней, и фотографии Селесты на террасе кафе, и фотографии прохожих за пластиковой пленкой, с размытыми контурами, вдруг найдется среди них хоть что-нибудь стоящее (ничего не нашлось), и если не найдется, то и неважно, и бог с ним, потому что все надо делать иначе, снимать иначе, взять свою жизнь в скобки – или за скобки, наоборот, ее вынести, быть снова той девочкой, впервые смотрящей на облака, рыбешек и мир, быть той другой девочкой, Селестиной дочкой, нерожденной, никогда не жившей, во франкфуртскую гимназию не ходившей, соль на волосы не сыпавшей, в Дюссельдорф и Мексику не сбегавшей. Мы приехали, объявила Берта, резко тормозя перед Тининым эркером.
