Я еще ничего не знал тогда о его французской любви, об этой Селесте, с которой так неожиданно, уже давно, познакомилась Тина в Париже (и которая жива до сих пор, единственная из всех). Разумеется, ее фотографий не было в том альбоме; если и была она на каком-нибудь групповом снимке, среди темных военных и штатских фигур на ступеньках очередного здания с надписью «Мэрия», Hôtel de ville, то никто не показал ее мне. Мне показывали совсем других персонажей. Вот это Гюнтер, мой добрый товарищ, mein guter Kamerad, говорил Винфрид, тыча пальцем в очередного молодца в форме вермахта, а это Герхард, мой добрый товарищ, mein guter Kamerad, а вот это mein guter Kamerad Ульрих, уже, к несчастью, покойный. У камерада Ульриха лицо было, по крайней мере, обыкновенное; у Гюнтера с Герхардом лица казались надменно-жесткими, самодовольно-счастливыми. Бесстыдно-беспощадные лица были у женщин в военной форме, у всех, пожалуй, без исключения. Самого Винфрида на фотографиях не было, как и всегда скрывается фотограф за глазком своей камеры. На той единственной, где все же он обнаружился, лицо его не показалось мне, к моему облегчению, ни надменным, ни беспощадным. Скорее показалось растерянным, или просто удивленным, очень молодым и еще почти никакого отношения не имеющим к тому старику в макс-фришевских очках, который через шестьдесят-и-сколько-то лет демонстрировал мне этого мальчика в военной форме, тоже, может быть, не очень веря, что это он сам. Трудно теперь, после Тининых позднейших рассказов, представить себе, что этот мальчик с удивленным лицом мог наладить нелегальный импорт бюстгальтеров из оккупированной Франции в измученный дефицитом и бомбежками Рейх с помощью своей французской возлюбленной, при участии, может быть, и уж точно при попустительстве надменных Герхардов, безжалостных Гюнтеров… Это было лучшее время его жизни, сообщил мне Винфрид, затем, бросив быстрый, почти испуганный взгляд в заоконный закат и в Тинину сторону, хотя Тина, занятая по-прежнему крокусами, слышать его не могла, добавил, оправдываясь: несмотря ни на что. Несмотря ни на что, это было лучшее время его жизни, он должен честно сказать. Они ведь ничего плохого там не делали, никаких преступлений не совершали, о них даже не слышали, а когда услышали, не поверили, долго не верили, не хотели верить, отказывались поверить, потому что ведь невозможно было даже представить себе, что происходит, говорил Винфрид, глядя на меня сквозь очки, словно спрашивая, верю ли я ему теперь или нет, догадываясь, что не очень-то верю. Вопросы веры – самые сложные вопросы на свете. Слишком часто я слышал все это от старых немцев, в тех же словах… Они не знали про уничтожение евреев, когда же стали доходить до них первые слухи, то все это казалось таким чудовищным, ни с чем не сообразным, что, нет, никак невозможно было поверить в это, лучше было просто об этом не думать. Они верили, да, приходится признать, что верили фюреру, верили своим командирам, верили… честно говоря, он уже сам теперь не помнит, во что они верили. Верили в себя и друг в друга, в свою молодость, свою дружбу. Главное, говорил Винфрид, откидывая очередную картонную твердую страницу заветного альбома, с погонами, кокардами Герхардов, пилотками и лицами Гюнтеров, главное было это чувство товарищества, разделенной опасности, готовности всегда прийти на выручку и на помощь друг другу. Такой дружбы в его жизни потом уже не было… Ну и, конечно, это было великое приключение. Ему ведь еще и восемнадцати не было, когда он ушел на фронт, опять извиняющимся голосом говорил Винфрид, сквозь макс-фришевские очки поглядывая на жену, дочку и Виктора, которые, возвратившись в комнату, уселись в телевизионных креслах с ушками, на телевизионном диване, подальше от военных воспоминаний; он был мальчишкой, мечтавшим о приключениях, из тех мальчишек, что убегают юнгой на корабль, или записываются в Иностранный легион, или выкидывают еще какой-нибудь фортель, о котором вспоминают потом всю жизнь. И были приключения? – спросил я. Еще бы, приключения были самые разные, ответил он, не углубляясь, впрочем, в подробности. Были свобода и дисциплина, произнес он как-то вдруг, словно впервые набрел на эту парадоксальную мысль, сам удивился ей. Свобода и дисциплина, вот именно. Он любит, вообще, дисциплину. И он бы остался, наверное, в армии, если бы… если бы не проиграли они войну. Он почти до самого конца, смешно теперь вспомнить, не мог поверить, что они войну проиграют, уже проиграли, хотя после Сталинграда нужно было слепцом быть, чтобы этого не увидеть. А они и были слепцами. Попади он под Сталинград, иначе бы все сложилось, да просто он погиб бы там. Но ему повезло, он попал во Францию, прекрасную Францию, и это было лучшее время его жизни, несмотря ни на что, было весело, были друзья и товарищи, вот Ульрих, mein guter Kamerad, уже, к несчастью, покойный, вот снова Герхард, вот опять Гюнтер, была, он сказал бы, свобода от всякой обыденности, от мелких скучных забот повседневной, повторяющей себя жизни. Главное – ничего не надо решать, все уже за тебя решено. И это свобода? – спросил я. Да, в каком-то смысле, сказал он. Он не знает, конечно, – с неожиданным, напомнившим мне Тину и Тиной, значит, от него унаследованным, всепонимающим, всепрощающим смешком проговорил он, – он не философ, он всего лишь фотограф в отставке, а все-таки он больше нигде, никогда таким свободным себя, пожалуй, не чувствовал. Он читал недавно «Войну и мир», объявил он неуверенным голосом, как будто извиняясь за то, что вот он, простой фотограф в отставке, читает Толстого. Там есть один персонаж, он, Винфрид, позабыл уже, как его звали, в русских именах поди не запутайся; так вот он приезжает из отпуска в армию, этот персонаж у Толстого, после всяких невзгод и несчастий, проигравшись в карты или что-то такое, и чувствует, что все опять хорошо, все за него устроено, все идет однажды заведенным порядком. Приказано – исполняешь… Как только что не мог я не вспомнить Набокова с его чудесным коллекционером казней, так теперь не мог не вспомнить тех дзенских учителей с их убийственным пафосом, о которых писал некогда новозеландский разоблачитель, такой переполох наделавший в буддистских кругах. Приказано маршировать – марш-марш, маршируй, а приказано стрелять – пенг-пенг, стреляй. Переведем пенг-пенг как бум-бум… Мне хотелось привлечь Виктора к нашей беседе, напомнить ему обо всем, и о Хараде-роси – марш-марш, пенг-пенг и бум-бум, – и о Брайене Виктория, или Викториа, его почти-тезке, которого он, Виктор, уж не знаю, прочел или не прочел за годы, прошедшие с нашего эйхштеттского разговора в столовой с видом на лужайку и вертолет. Но Виктор был поглощен своей собственной беседою с Эдельтрауд – о, я прислушался, Калифорнии, куда она с мужем мечтала еще поехать; с какой-то прямо светской оживленностью, все еще для меня непривычной (не то чтобы совсем наигранной, но – со стороны и через комнату мне это хорошо было видно – надетой на себя, как чуть смешная личина, комическая ларва и маска, которую, если понадобится, он быстренько мог бы с себя и сдернуть…), рассказывал ей о Сан-Фринциско и Сан-Диего, о мосте и заливе, о вегетарианском ресторане Greens, основанном (что для Эдельтрауд никакого значения не имело) сан-францисским дзен-буддистским центром, уже, впрочем, после смерти
