Когда Эдельтрауд настолько оправилась, что можно было забрать ее домой, пришлось Тине переехать в свою детскую комнату (в которую мечтала она не возвращаться никогда и ни при каких обстоятельствах), потому что Эдельтрауд уже одна, сама, не справлялась со своей жизнью, уже не выходила на улицу без так называемого роллатора – четырехколесной колясочки, дающей упор не уверенным в себе старикам, – уже не могла помыться без Тининой помощи. На пару часов каждый день приезжала, впрочем, сестра милосердия из соседней католической службы по уходу за теми, кто в уходе нуждается; была Веро́ника, занятая детьми и фотолавкой, но тоже заезжавшая к матери; были старинные подруги, в свою очередь, впрочем, старевшие; и хотя Тина еще оставляла ее одну и даже могла уехать, если по фотографическим делам это требовалось, в Италию, в Англию, все-таки, если уезжать никуда не нужно было, ночевала в своей комнате на втором этаже, стараясь не обращать внимания на ту скребущую тоску, которую испытывала всякий раз, входя в эту бывшую детскую, ощущение безысходности, тщеты всех усилий, неподвластности ее жизни – ей же самой, как будто прошлое настигло ее, заманило в ловушку и за нею захлопнулось, над нею сомкнулось, как будто нагнало и накрыло ее что-то – она сама не знала, что именно, – от чего с самой ранней молодости она убегала. Мы все убегаем от своего детства, думала (наверное) Тина, тяжело сидя на узкой кровати, глядя в узкое, потому что тоже под крышей, окошко, в котором, над другими красными крышами, виднелась стрела построенной Фрицем Леонгардом франкфуртской телебашни на фоне розовых завитков и красных разводов распахнутого вечернего неба. И если думала так, то сразу же и думала, должно быть, о Викторе, тоже ведь откуда-то и от чего-то убегавшем всю свою жизнь, до чего-то, быть может, и добежавшем, какую-то истину и какой-то покой обретшем… или уже опять их утратившем? – спрашивала себя Тина, вспоминая Виктора в последнее время, его печаль последнего времени, их встречу, вернее их расставание, в синих, мертвых электрических отблесках. По ее расчетам он должен был вернуться, наконец, из Японии. Она ждала, что все-таки он позвонит; не дождавшись, в один из таких вечеров, тяжело сидя на узкой кровати, вертя в руках айфон, бессмысленно заходя в Интернет и снова выходя из него, набрала, наконец, Викторов номер, услышала его голос, рассказала об инсульте Эдельтрауд, о больнице, о санатории, о том, что теперь ухаживает за матерью, живет в своей детской комнате, смотрит в окно. Нет, помогать ей не надо, она отлично со всем справляется. А как он? Он был в Японии, был в Петербурге, ответил Виктор, все хорошо, все по-прежнему. Как он на самом деле, из этого ответа понять она не смогла. Помощь она отвергла, а просто так встретиться не предложила ему. Он тоже не предложил (а она бы согласилась, если бы предложил он). Голос у него в телефоне был по-прежнему грустный. Что бы (думала Тина) ни должно было там решиться, в Японии, ничего, наверное, не решилось.
