Эрлиха спасло чудо. Лишь только бывший штабс-капитан опустил крышку подпола, как за окнами станичного Совета протарахтел мотор.
Сигизмунд Ростиславович не стал раздумывать, выбежал из дома и увидел, как из кузова грузовика спрыгивают люди с карабинами, из кабины на землю ступил военный в синей фуражке с красным околышем.
Эрлих метнулся в старый яблоневый сад. Упал, зарывшись лицом в прелые листья. Пролежал несколько секунд, вскочил, перемахнул плетень и, насколько позволял возраст, бросился к холмам.
Эрлих спешил поскорее и подальше уйти из станицы. Сапоги вязли в глиноземе, попадали в бочажины с лужами, отчего носки с портянками стали мокрыми. Он бежал и еще не задумывался о том, что доложит начальству о потере группы, причине своего спасения.
«Я везучий, родился под счастливой звездой! Уйди с Курганниковым и радистом в клуб, не вернись в правление колхоза, чтобы поговорить с арестованными, сейчас был бы повязан по рукам, ногам или, что более вероятно, убит… Мог распрощаться с жизнью намного раньше, на третью ночь второй революции в Питере, позже при оставлении Добровольческой армией Царицына, в одном из боев на Хопре с комбедовцами, наконец утонуть, когда на пароходе попытался вернуть драгоценности, умереть от голода в первые годы эмиграции…»
Эрлих перевалил бугор, вступил на ковыльную пустошь, не замечая, что полил мелкий дождь, и он промок до нитки.
За пустошью спустился в низину, остановился передохнуть, унять участившееся дыхание.
«Необходимо выйти к железной дороге, тогда смогу сориентироваться, иначе без компаса, карты заблужусь…»
Неожиданно ногу пронзила острая боль. Сигизмунд Ростиславович охнул, опустился на бугорок.
«Не вовремя напомнила старая рана! Следует разуться, выжать портянку с носком, но дорога каждая минута…»
Превозмогая боль в ноге, заковылял туда, где ежевечерне закатывалось солнце.
