Закрытый процесс шел к завершению. Сменялись свидетели, подсудимые отвечали на вопросы прокурора, членов коллегии, уточняли прежде данные показания. Был зачитан акт о злодеяниях казачьего корпуса в Черногории, Македонии, прозвучали цитаты из издававшихся в Германии газетах на чеченском, абазинском, татарском языках с призывами к рядовым, командирам РККА переходить на сторону противника, оглашен приказ походного атамана, Тимофея Доманова (одного из подсудимых) об отправке в концлагерь пленных, отказавшихся вступить в «Русскую освободительную армию» (РОА) Власова, казачьи формирования. Прокурор напомнил, что на Международном трибунале в Нюрнберге много говорилось об участии в войне на стороне Германии и ее сателлитов грузинских, татарских, украинских эмигрантов, пленных, которых подсудимые распропагандировали, взяли под свое крыло.
Шестеро подсудимых выглядели безучастными, словно все происходящее их не касалось, на самом деле каждый впитывал в себя любое слово. Безразличие к процессу изображал и Краснов.
Когда стало побаливать в висках, он стал рассматривать немногочисленную публику в зале. Водил взглядом и вздрогнул, остановившись на одном лице: «Не может быть, мне мерещится! Мог ожидать всего, но только не это! Как проглядел, не догадался, не вывел его на чистую воду?»
Взволноваться заставил сидевший у стены Синицын.
«Вот одна из причин моего краха! – понял атаман. – Как принято в разведке, у пролезшего в мое управление чекиста незапоминающаяся внешность!»
Радовало лишь, что в отличие от изрядно сдавших зрения, слуха память ничуть не померкла:
«Имел чин майора, у своих, без сомнения, не ниже полковника. Был весьма учтив, без низкопоклонства перед начальством. Прекрасно воспитан, умен, безукоризненно владел немецким, по-русски изъяснялся, как коренной петербуржец, что ласкало слух… Знай тогда, с кем имею дело, кому он на самом деле служит, расспросил бы, не мучает ли страх оказаться разоблаченным…»
Не только атаман узнал Синицына, в перерыве судебного заседания к разведчику подошел Магура.
– Прошу извинить за нарушение одиночества. Весьма рад встрече с Альтом.
Синицын внутренне напрягся, услышав свой агентурный псевдоним, полученный в далеком девятнадцатом году в бытность переводчиком британской военной миссии в Царицыне, которым в Великую Отечественную войну подписывал радиодонесения в Центр.
Магура продолжал:
– С опозданием на четверть с лишним века приношу благодарность за помощь в побеге из врангелевской контрразведки. В нашу последнюю встречу в Берлине в такси с номером 56–14 перебросились лишь парой фраз, сейчас сможем поговорить дольше.
После перерыва два полковника государственной безопасности вернулись в зал, сели рядом.
Когда Краснову дали последнее слово, атаман с трудом поднялся. Заговорил тихо, каждое слово давалось с неимоверным трудом:
