Конечно, Михаил Яковлевич не умел писать пьес и не знал языка эсперанто. Но это была не столь уж редкая доля кадрового работника, каким стал Аплетин. Как тогда писали в газетах, революции не на кого было надеяться и некогда ждать. По необходимости преданность делу часто ценилась выше, чем понимание конкретного дела. Казалось, что одной беззаветной верностью и нечеловеческим напряжением сил можно перевернуть весь мир. А уж энтузиазма было не занимать.
Вчерашние фигурины были самой первородной и надежной опорой. И Аплетин вел порученные дела, как мог, как разумел, как подсказывала совесть.
Аплетин был интеллигентом в первом поколении. И потому «спрямлял углы», то есть иногда шел напролом в работе по созданию новой культуры, упрощенно понимая ее, возможно, даже в большей гораздо степени, чем с нынешних высот склонен теперь признавать сам. Вероятно, к тому же по натуре он больше был исполнителем, чем творцом. Ему лучше давалось действовать, четко и аккуратно осуществлять, чем придумывать самому. Всем этим, а не только особенностями эпохи объясняются, наверное, известная разбросанность и пестрота в чередовании занятий, которыми отмечена его биография. Сложное часто представлялось более простым, а трудное легче достижимым, чем оказывалось на деле.
Но Аплетин был среди тех, кто начинал строительство новой культуры. Эти люди горели нетерпением, они торопились, они хотели быстрее.
И кто же упрекнет человека за то, что он пытался хватать жар-птицу за хвост, когда казалось, что она под рукой… Что было, то было! Во всяком случае у таких первопроходцев, как Аплетин, никто не найдет недостатка самоотверженности или доброй воли…
В конце 1935 года мы застаем Михаила Яковлевича на посту секретаря Международного объединения революционных писателей…
Именно на этом человеке остановился выбор, когда в ту пору подыскивали кандидатуру «организационника» на Инокомиссию Союза писателей СССР.
Сам Союз писателей провозгласил свое образование только за год до этого, на широко известном Первом съезде. И Михаилу Яковлевичу выпало стать по существу зачинателем работы Иностранной комиссии, председателями которой при нем последовательно были М. Е. Кольцов, А. Н. Толстой, А. А. Фадеев, Б. Н. Полевой, А. А. Сурков…
Природа все-таки сильнее любого воспитания. Ни годы занятий международными делами в писательской среде, ни дипломатические рауты не изукрасили европейским блеском и лоском теперь уже разменявшего шестой десяток лет Михаила Аплетина к моменту, когда в середине тридцатых годов они впервые встретились с Брехтом.
На службу Аплетин являлся одетый хотя и безупречно, но не броско, скромно, да и держался так, что случайный посетитель Иностранной комиссии никогда бы не сказал, что этот незаметный маленький человек, с лысой головой, в ширпотребовском сером костюме, в очках, и есть здесь самый главный. Он походил скорее, пожалуй, на тихого счетовода, который где-то в закутке монотонно щелкает на счетах одному ему понятные колонки цифр. А между тем именно он был, можно сказать, практический прядильщик и ткач многих начал, из которых растут международные литературные связи.
Минувшие десятилетия, которые отшлифовывали характер Аплетина университетскими аудиториями, поездками по чужим землям, сложными беседами на иностранных языках, лавированиями аппаратной работы, не сгладили, а лишь по-особому развили и изощрили в нем черты выходца из народных низов. И на шестом десятке лет, будучи одним из руководителей Иностранной комиссии, Михаил Яковлевич оставался немножко мужичком, скромным, простым, отзывчивым, хитроватым.
И это было, наверное, как раз то, что сразу почувствовал и оценил в нем Брехт, который всегда ставил на первое место самобытность и простоту в людях…
Что же можно сказать в итоге? Если встречи с Аплетиным и не принесли прямо ожидавшегося результата, то дали многое.
Для представлений и понимания обстановки предвоенных лет, среды и окружения Брехта в СССР, того, каким сам Михаил Яковлевич был тогда. Что же касается М. Штеффин и ее пребываний в СССР, то тут придется довольствоваться свидетельствами других участников событий и архивными материалами…
К моменту нашей встречи облик Маргарет Штеффин выветрился из памяти Аплетина, возможно, еще и потому, что в те далекие годы она представала перед ним обычно не сама по себе, а в качестве доверенного лица Брехта.
Случалось, что они сидели за маленьким столиком в кабинете Аплетина. Прихлебывали чай с ломтиками лимона, позванивая ложечками о стаканы. Михаил Яковлевич грыз румяную московскую сушку, пододвигал Грете блюдце с конфетами «Мишка на Севере». И она толково и, пожалуй, чуть возбужденно рассказывала о последних встречах писателей-эмигрантов у Брехта в Дании, о статьях и памфлетах Брехта в антифашистской печати, о поездках Брехта в Париж, Лондон и Нью-Йорк, о новых изданиях книг и постановках пьес Брехта…
