Вероятно, на юношу Толстого подействовала фантастичность рассказа, который к тому же мог быть переосмыслением одной из легенд, связанных в доме Тургеневых со старыми фамильными портретами многочисленных предков. Как бы там ни было, «каминный» рассказ запомнился.
И вот спустя двадцать лет роковая красавица и несчастный старик возникают снова… Однажды зимним вечером Никита вместе с Лилей решил проверить свой сон. На дне бронзовой вазочки лежало тоненькое колечко с синим камешком. Но кому принадлежало это «волшебное», по убеждению Никиты, колечко? Детей не мог не волновать этот вопрос, детская фантазия искала ответа. Вот тут-то в повествование и вплелась сама собой фабула читанного когда-то рождественского рассказа. (Кстати, в «Детстве Никиты» события эти происходят тоже в дни Рождества.) В той самой комнате, где на часах стояла вазочка, автор повести «вешает» два старых фамильных портрета. Над камином «висел портрет дамы удивительной красоты. Она была в черной бархатной амазонке и рукою в перчатке с раструбом держала хлыст. Казалось, она шла и обернулась и глядит на Никиту с лукавой улыбкой длинными глазами… Из-за нее, — он не раз слышал это от матери, — с его прадедом произошли большие беды. Портрет несчастного прадеда висел здесь же над книжным шкафом, — тощий востроносый старичок с запавшими глазами…» (глава «Старый дом»).
Однако кроме внешнего сходства приема — одинаково оживающие в восприятии детей портреты, — от фабулы старого рождественского рассказа в «Детстве Никиты» мало что остается. Преображенная талантом Толстого, она получает неожиданно глубокий художественный смысл, развивая главное содержание повести. «Прадед» и «дама в амазонке» заставляют Никиту впервые задуматься над тем, что люди, ставшие теперь только портретами, тоже жили, мучились, страдали. И именно поэтому сами портреты в фантазии ребенка оживают и становятся действующими лицами произведения. А совпадение вещего сна Никиты с действительностью едва уловимо объясняется еще и рождественской обстановкой происходящего… Когда дети крадучись пробираются через залитую лунным светом комнату, на них глядит «дама в амазонке», улыбаясь таинственно.
«— Кто это? — спросила Лиля, придвигаясь к Никите.
Он ответил шепотом:
— Это она» (глава «Что было в вазочке на стенных часах»). Колечко принадлежит ей, для детей в этом нет никакого сомнения.
Так через это колечко, через старые фамильные портреты, через сваленную на полу груду книг с золотыми корешками, через всю обстановку этих покинутых нежилых комнат для Никиты раскрывается еще одна, неведомая ему раньше сторона мира. Оказывается, мир этот населен вещами, разными историями отживших до Никиты людей, пожалуй, даже плотнее, чем набита снами знаменитая Никитина подушка… Вот какую метаморфозу претерпел забытый рассказ из старой провинциальной газеты!
Как можно заключить теперь из находок куйбышевского архива, и еще одно литературное увлечение подростка А. Толстого питало позднейшую игру писательской фантазии при создании «Детства Никиты». Причем путями причудливыми: сначала под ухарским водительством Алеши Толстого его друзья братья Девятовы, другие сосновские мальчишки, как и он сам, в своих уличных затеях копировали героев книги, подражали им, а затем, четверть века спустя, воспоминания об этих озорных проделках отобразились в произведении.
28 июля 1896 года тринадцатилетний Алеша сообщал матери: «Я получил книжечку с почты ужасно интересную. Там рассказывается про одного маленького американца, его школьные дни. Как они там озоровали. Напр[имер]. На набережной лежали 12 пушек старых, заржавелых, так как они лежали в траве, то про них все позабыли. В одно прекрасное утро школьники поставили эти пушки на камни, вычистили их, купили пороху, зарядили, провели фитиль и зажгли. Вот они и начали стрелять. Ужасно потешно…» (ИМЛИ, инв. № 6315/13).
Куйбышевские комментаторы ранней переписки А. Толстого — М. Лимарова и Л. Соловьева установили, о какой книге идет речь: Алеша пересказывает матери одну из глав переводной повести Т. Бейли Олдрича «Воспоминания одного американского школьника». Судя по всему, он только что получил и залпом прочитал выпуск журнала «Всходы» № 14 за 1896 год, целиком занятый произведением американского писателя.
