В этот момент разболелась голова. Я сел на лестнице и попытался обдумать варианты. Я не мог полноценно думать о них, поэтому только предпринимал попытки и разрывался. Так же было с письмом Дрочильщика.
Я одинаково нуждаюсь в этом и нет.
Пока сижу и разбираюсь с приоритетами, казалось бы, очевидными, слышу, как галдят малолетки на дополнительных занятиях или на кружке ИЗО. Гвалт отвлекает – я прислушиваюсь и забываю, почему так поздно нахожусь в школе и что меня держит. Тогда я освобождаюсь. Но, когда голоса затихают, я возвращаюсь к тому, что делаю здесь и чего жду.
Я жду от себя ответ. Решение, оставить всё или попытаться хоть как-то изменить. Попытаться рассказать, – сердце сразу бьётся, а руки трясёт, – что я наделал. Что сказал… и почему. Я знаю, сам виноват, прогнулся, не подумал, как можно поступить по-другому, как извернуться. В конце концов, набить морду Матвиенко. Надо было. Конечно. Надо было, но я не мог. Не думал. Не знал.
И от этого ещё хуже.
***
Когда я смотрю в телефон, время – 18.38. У меня болит лицо – особенно лоб и брови, сердце, а в груди ощущение пары сломанных рёбер. Так я довёл себя, своим решением.
Воздух тяжёл для вздохов. Лицо почти сковала судорога, когда я спустился на первый этаж. Сердце ноет и гудит, когда я смотрю на табличку с надписью: «Психолог».
Это верное решение. Правильное.
Точно.
Хочу схватить ручку, но вспоминаю о своём маленьком правиле. Удивительно, что вспомнил. И подумал, что Александр Владимирович мог не уйти. Время позднее. Мне может не повезти, но тогда я позвоню. Я не отступлю. Не дам себе сделать этого.
Я не хочу, чтобы мне становилось хуже. Пора пройти это. Пора что-нибудь сделать с этим и собой.
Прижимаюсь к прохладной двери и прислушиваюсь. Слышу, как унимается сердце, и дышать становится свободнее. Улыбаюсь, потому что вспоминаю, что давно хочу сказать Александру Владимировичу, что нужна табличка: «Занято». Она лишит меня подобного ритуала и защитит доверительную атмосферу, которая может существовать в уголке этой школы. Скажу ему прямо сейчас, потому, что, когда я открою рот и скажу, что у меня есть проблема, я забуду об этой табличке и об её надобности.
Я трогаю ручку и слышу вздох. Из кабинета. Столбенею на секунду. Не соображаю, что надо отлипнуть от двери.
— А-Александр Владимирович, — я признаю голос Гоши.
Который ещё не слышал – слабый, почти тонкий. Довольный.
— Жора, — отвечает Александр Владимирович, но не так, как привык слышать я.
Я в замешательстве, и только череда каких-то слизких звуков заставляет отдёрнуться. Меня отталкивает. Руку будто обожгло – поэтому я прижимаю её к себе, с непониманием взирая на деревянную дверь.
***
Домой я прихожу после девяти. Говорю, что ужинать не буду, и закрываюсь в комнате. Опираюсь спиной на дверь и падаю на пол, прижимая рюкзак к груди.
Мышцы вокруг глаз изныли – они не перестают дёргаться, а веки не опускаются. Мне больно моргать от сухости, и я не могу заставить себя закрыть глаза.
Я не могу забыть то, что услышал.
Я хочу ошибаться, но понимаю, что прав.
Глаза чертовски болят, почти слезятся.
Голос, которым говорил Александр Владимирович, был ужасно… ужасно нежным. Не добрым, не понимающим, не сочувствующим. Я уверен. Я знаю, как он звучит. Я слышал его столько раз, но такой интонации – ни разу. Ни на перемене, ни в кабинете он не был таким. Потому что… не было причины.
Я зажмуриваю глаза, шиплю и сильнее прижимаюсь к рюкзаку.
Опять эти звуки. Эта пошлость.
Гоша и он… вместе. В кабинете.
Меня начинает воротить.
Неважно, чем они занимались, это – отвратительно.
***
Я засыпаю под утро.
========== 20. Вторник, 28.05 ==========
Сегодня валяюсь дома. Нет ни аппетита, ни желания чем-нибудь заняться.
Проснулся на полу, с рюкзаком, и не потратил ни секунды, чтобы вспомнить, почему я в таком состоянии. Оно не прошло – никуда не делось за ночь, не уменьшилось. Осталось со мной.
Вчерашний день свирепо дышал в ухо.
Я переоделся, поел и принял душ. Стоял под водой больше часа – так утихали звуки, и я был защищён. Так было спокойнее, потому что я не прекращал думать о том, что услышал. Как услышал.
Александр Владимирович?
Давит злость.
Кто будет с таким удовольствием обращаться ко взрослому человеку? В школе? Только потому, что остались наедине? Бред.
Жора?
Он всегда называл его так, но никогда не был таким – будто с любовницей. Как-то ласково, шуршаще…
Пытаюсь вспомнить и становится погано. Мысли обволакивает слизь.
Они были там вместе. Делали что-то и получали от этого удовольствие. Это не звучало никак иначе. Это не было ни слезами, ни сочувствием.
Я знаю. И от понимания тошно. Желудок сводит, а желчь подкатывает к глотке. Приходится сглотнуть. Противно. Горько.
Не вздохнуть.
***
О пропуске маме позвонили.
— Привет, Вадим, — говорит мама, заходя ко мне.
— Привет. Извини, что не предупредил.
— Ничего. Как ты? — ласково спрашивает она и гладит по плечу.
— Почти в порядке. Подташнивает.
— Может быть, в больницу?
— Нет. Не так страшно. Хочу…
Смотрю на неё, такую близкую и понимающую, а взгляд падает.
— Побыть один.
Не хочу обидеть или прозвучать резко, вроде получается.
