— Мам, — я беру её за руки – это её успокаивает, — всё нормально.
— Да как же… — тяжело произносит она, а я крепче сжимаю её ладони.
— Вот так. Ты больше меня переживаешь, и поэтому переживаю я.
Александр Владимирович прав: кому-то не будет дела, а кто-то зависнет на недели.
— Давай купим пиццу и посмотрим тупую комедию. Или даже не одну. Пиццу. Дождёмся папу и отдохнём вместе.
— Вадим, — она смотрит на меня и поджимает губы, а глаза слезятся.
Мам, что ты?..
Не успеваю додумать. Она крепко обнимает меня, и я её.
Забываю, какая она хрупкая, что для неё я значу больше, чем карьера, здоровье и собственная внешность. Её руки с трудом обхватывают мою спину, а мои – легко сходятся на её талии. Ей приходится вставать на носочки, чтобы дотянуться до меня, а мне – наклоняться, чтобы ей было проще. Она дрожит и боится за меня, в то время как я шучу и смеюсь, забывая, как много может значить для людей подобное нарушение границ.
— Вадим?! — вскрикивает она, когда я подхватываю её на руки, подбирая длинную юбку. — Что ты делаешь? Отпусти!
— Мам, не тушуй, а то уроню. — Она не пушинка, но и не весит столько, что я не донесу её до станции.
— Ты как папа, — стонет она и утыкается в плечо.
— Если бы.
Не настолько я крепче и сильнее – просто я беспокоюсь о своих вещах, с других сторон, с другими мыслями.
***
Вечером, втроём, смотрим кино и уплетаем пиццу. Когда нет темы для волнения, никто его не проявляет. Нам весело, тепло и уютно.
К двенадцати расходимся по комнатам. Я желаю спокойной ночи и закрываю дверь.
В комнате оглушающе пусто и темно. Горящие через один окна освещают раму.
Я подхожу и, цепляясь за шторы, смотрю в пустые белые квадраты: никто не мелькает, не смотрит на меня, не замирает перед окном.
Дом напротив заносит тоску и выживает мысли. Возвращает туда, где я был два года назад, где произнёс первые слова.
Я помню непонимающий взгляд Коли и надменное превосходство Матвиенко, и забитое лицо в отражении витрины. Забитое бессилием, ненавистью и болью, которую я принёс, которую не оправдал причиной и которую оставил при себе.
Зашториваю окна, но оставляю маленький разрыв, чтобы утром опять увидеть осколки неба.
========== 4. Среда-четверг, 24-25.04 ==========
Утром перекладываю учебники и нахожу письмо от извращенца. Вчера не вспоминал о нём, сейчас нет времени читать, поэтому оставляю на потом. Кладу его в отдельный отсек в рюкзаке и заваливаю тетрадками и учебниками.
На перемене, когда лезу за сигаретами, письмо опять выползает. Я бы мог прочитать его, но не хочу тратить время, отведённое на курение, – много чести.
С глотком заполняюсь силами, на курительном пятачке, со старой компанией. Сегодня Денис неумолим и лезет с чем только может.
После школы возвращаюсь домой, выкатываю бэху{?}[Вадим так называет bmx.] и еду до площади.
Знакомые уже собрались. Большинство из них живёт и учится в одном районе, в отличие от меня.
Жму руку Стасу.
— Где был вчера, друг?
— С родителями.
— А. Что делали?
— Фильмы смотрели. Пиццу уплетали, — довольный говорю я и прокручиваю педали назад.
— Я со своими бы не смог, — оценивает Стас.
— На то ты со своими, а я со своими.
Об этом я и говорил. Многие знакомые не могут представить время с родителями, тогда как для меня это – естественно.
— Базар.
Замечаю новые лица, несмотря на холодный ветер. Все они младше на года три-четыре, но уже делают финты лучше меня.
— Есть покурить?
— Возьми в рюкзаке. Во внутреннем кармане.
— Вадим, ты спаситель.
— С тебя причитается.
— Несомненно. А это что? — вместе с сигаретами Стас достаёт мятый листок.
— О! Письмо от извращенца.
— Их ещё пишут?
— Заставляют, видимо.
— Я прочитаю?
— Да. Только вслух. Я ещё не читал. — Подъезжаю к Стасу, а он зажимается.
— Как-то бесперспективно.
— Почему?
— Буду чувствовать себя этим извращенцем, который перед тобой зачитывает подготовленное извинение. На хуй надо?
— Боишься раскрыть извращённые инстинкты? Знаешь, чем раньше, тем лучше.
— Ты в курсе, что это не облегчает мне задачу?
— Читай, — ставлю жирную точку и занимаю позу для активного слушания. — Дорогуша, — капризно подвожу.
— Фу, не называй так.
Это обращение вызывает у Стаса некоторое презрение, поэтому я иногда пользуюсь им.
Стас разворачивает письмо, быстро водит глазами и читает вслух:
— «Уважаемый»… — прыскает он, когда не может с серьёзным выражением прочитать первые строки. Я же, с целью – вернуть его к делу, пинаю в колено. Стас почему-то резко расправляет плечи. — «Уважаемый Коршунов Вадим. Я, Михалков Андрей Витальевич, прошу извинения за случившееся в метро двадцатого апреля две тысячи девятнадцатого года.» Звучит так, словно он кошелёк у тебя украл.
— Лучше бы кошелёк – я бы злился, но не так.
— Ему лучше было бы, если бы попался не ты.
— Ты говоришь, что грёбаному онанисту было бы лучше, будто жалеешь его, а не меня, его жертву, к слову.
— Но ты похож на того, кого стоит избегать, когда ты в хуёвом настроении.
— Лучше не доводить до него. Что дальше? Я видел, там дохера букв.
— М, — примеряется Стас. — «О причинах произошедшего…»
— Неудержимое сексуальное желание, — вставляю я.
