Поведение Андрея заинтриговало. Теперь я никуда с площади не денусь, пока не увижу его и не узнаю, что ему нужно. Это связано с судом? Тогда могли бы поговорить по телефону.
Вспоминаю, с каким упорством он хотел поговорить со мной в мае. Похоже. Немного. Только мы уже поговорили на эту тему. Появилась новая? Нужно кому-то вправить мозги некрасивыми словами?
Если бы так работало.
Проходит пятнадцать минут. Ожидание утомляет. Поэтому я делаю пару-тройку кругов и возвращаюсь на место. Там катаюсь на заднем колесе, запрыгиваю на бордюр, почти слетаю. Пробую другие движения, урезая время. Ноуз пик до сих пор ощущается неестественным. При повторном прыжке поскальзываюсь и неудачно приземляюсь.
Встаю и отряхиваю руки. Проверяю время. У Андрея в запасе двадцать минут. Надо припугнуть его тем, что в следующий раз мы точно увидимся только в суде. Если подумать, звучит как предупреждение, которое говорит: «А потом…», но является, по сути, завершением.
Поднимаю бэху.
Цепляюсь за «завершение». Оно кажется внушительным и вполне драматичным. На этом история Дрочильщика должна получить точку.
Это, правда, будет точка? Или это – одна из тех точек, за которой идёт продолжение?
Усмехаюсь, смотря в плитку. Стоит подумать.
— Вадим, — я, не осмысляя голоса, поднимаю голову и сжимаю бэху, как если бы она была моей тростью. — Привет, — Коля вздыхает с облегчением. Его взгляд долго не держится на мне. Он пытается его удержать, но не получается.
А я понимаю, что не могу ничего сказать. Слова застряли. От удивления. От того, что я не должен был увидеть Колю перед собой.
Бросаю взгляд по сторонам. Матвиенко нет.
Впервые думаю: «Было бы хорошо, окажись он здесь». Забрал бы всё внимание себе.
Было бы хорошо.
Опять смотрю на Колю и отвожу глаза. Даже не знаю, что сказать. Губы двигаются, как у рыбы, вздрагивают, а взгляд скачет туда-сюда. Веки, кажется, мешают – мелькают и закрываются не до конца.
Чёрт.
Плохо. Слишком плохо.
Забываю дышать. Как вспоминаю, делаю несколько осмысленных вздохов. И повторяю сначала: смотрю на него, будто из-под низа. Растерянного. Растрёпанного. С красными пятнами на лице и шее. Он всегда так краснел: смущаясь, стыдясь, замерзая, в жару, от тяжести. Он стал выше, набрал массы, дал волосам отрасти.
Больше в нём ничего не изменилось.
— Тебе что-то надо? А, — в голове мелькает окончание прошлой встречи, — из-за Матвиенко? Ну, извиняться я не буду, — только подумаю, что я решился где-то такое сказать, как растягивается улыбка. Не быть такому.
— И не надо, — отвечает Коля. — Я не из-за него пришёл.
Чёрт. С таким упорством он всегда отстаивал своё мнение. Защищал меня.
— Из-за чего тогда? — улыбка распадается. Я жму губы.
То ли из-за моего взгляда, то ли по своим причинам, Коля готов был дать ответ, но не мог.
— Если нечего сказать, я пойду, — и говоря это, я чувствую облегчение.
Но, когда Коля хватает бэху за руль и сидушку, под грудиной пробегает многоножка, задевая нервы каждой конечностью.
— Не уходи. Пожалуйста.
Он всегда говорил «пожалуйста», когда просил о чём-то. Чаще из вежливости. Сейчас речь о вежливости не шла.
— Из-за тебя, — не сразу выговаривает. — Я здесь из-за тебя.
С непониманием смотрю. Прямо в глаза. Карие. Я понимаю это до того, как замечаю цвет.
— Я приехал, — «что за глупость?» – думаю я, — потому что хотел… потому что надо было, — не может сказать.
— Отпусти, — встряхиваю бэху.
Я не выдержу, если Коля скажет то, что я додумал.
Быть такого не может… Просто не может.
Коля, нехотя, подчиняется. Вяло опускает руки, но не отходит. Я же крепче стискиваю бэху. Потому что так кажется, что меня больше, что я крепче стою на ногах, что так я смогу перенести его слова. Но на деле, я ощущаю себя наполовину меньше. Смотрю на него снизу-вверх. И, кажется, могу сломаться от его взгляда.
— Вадим. Скажи только одну вещь.
А я знаю, вещей, о которых я могу сказать, намного больше. Но Коля может спросить лишь об одной.
Я не отвечаю. Не поднимаю голову. Не отпускаю своё спасение.
Хочу оглохнуть.
— Ты… ты на самом деле так думал? — Хочу, чтобы Коля ничего не говорил. И исчез. — Правда, считал так? Так, как сказал? — Хочу не понимать его.
Но я всё понимаю. Понимаю, о каком «сказал» идёт речь. Мне не нужно переспрашивать. Не нужно искать какие-то вопросы, чтобы прояснить ситуацию. Мне не нужно смотреть на него и взглядом говорить, что я не догоняю, что он имеет в виду. Хотя… мы много о чём говорили. Много думали, считали. Он мог спрашивать о чём угодно, что было когда-то там. Но я знаю, и он знает, что спрашивать он может лишь об одном.
О том, – я сжимаю губы и сильнее стискиваю пальцы, – что сказал я. О первых словах. О том, когда я решил всё закончить.
В школе. После уроков. На третьем этаже, где было настолько тихо, будто место забросили. Где слова отскакивали от стен и пола и вонзались в руки, ноги, грудь и голову. Но больно не было. Больно было потом. Когда я остался один.
