— Ты такой недружелюбный, — может, с того момента улыбка Матвиенко стала тем, что начало меня бесить.
— Будто меня это волнует.
— То есть, если бы ты услышал то, что тебя волнует, ты бы изменился?
— Что тебе надо?
— Страшно-страшно. А если я скажу, что знаю тех, кто напал на Колю?
Я подумал, что конкретно ослышался. Но именно это сняло всё раздражение и оставило непонимание:
— Что?..
— Говорю: я знаю, кто напал на Колю, — с паузами повторил Матвиенко, будто я глухой.
— Ты так прикалываешься?
— Нет, — для него это был пустяк.
— Почему не сказал? Ты что, не понимаешь, как это важно? — тогда я был безобидным, мог только спрашивать, о чём думает Матвиенко, и пытаться донести до него, будто он не знал, глупую мысль: его знания могут помочь нам всем.
А он знал. Поэтому улыбался, пока я, внутренне надрываясь, искал причину его молчания. Пытался убедить, что нужно рассказать. Нужно действовать.
— Конечно понимаю. Поэтому не говорю.
— Ты… как, — я ошалел. Задыхался. Хотел найти слова, которые его образумят. Мне казалось, что он не в себе.
— Хочешь, чтобы нападения прекратились? — ответ был ясен. — Я могу это устроить. Но, если ты откажешь, они продолжатся. И кто знает, чем закончатся… Верно?
Тогда я не думал, что могу пойти против. Что есть другой вариант. От меня зависело, что станет с Колей. А я не хотел, чтобы такое настоящее стало его будущим. И тогда Матвиенко сказал, что надо сделать. Я был готов стать грушей для битья, вместо Коли, пресмыкающимся перед теми парнями, но не к тому, что сказал Матвиенко.
— Понял? Скажешь это завтра.
— Я…
— Сможешь, как иначе? — он похлопал меня по плечу.
— А если… если я скажу, что ты виноват? — то был первый и единственный раз, когда я решил «попытаться».
— Как докажешь? Думаешь, слов хватит? Не больше, чем ревность друга, как тебе? Без доказательств тебе ничего не светит.
Он игрался со мной. С моим положением. С тем, что я ничего не мог придумать.
Это всё бессилие.
— Обещаешь? — я запинался. — Обещаешь, что после этого, ничего больше не случится?
Я так хотел, чтобы моя жертва не была напрасной.
Матвиенко обещал и продолжал улыбаться.
Может, если бы у меня было больше времени, я придумал, как обдурить его. Как всё вывести на свет. Но времени не было. И я был трусом.
Коля выглядел плохо. Страшно плохо. Я не представлял, какими силами он смог прийти в школу. И зачем. Если бы он не решился идти сразу, у меня было бы время, так я думал. Было бы время, которое ничего не решило.
В тот же день я попросил Колю задержаться. Подождал, пока все уйдут, а все уходили быстро, и мы останемся одни.
Это было важно. Это было страшно.
Весь день у меня тряслось сердце. Весь день я оглядывался на Колю и думал, что надо поступить по-другому, рассказать ему, рассказать друзьям, но всегда примешивался Матвиенко. Заботливый, внимательный. И только я понимал, почему он обращается ко мне.
Я слышал, если представить, будто ситуация происходит не с тобой, будет легче. Проще. Я пытался. Представлял, как смотрю на себя со спины, как вижу больше, чем могут увидеть глаза, но ничего не получалось. Я продолжал быть собой, в своём теле, и ни на кого со стороны я не смотрел.
Я был перед Колей и должен был сказать свои слова.
— Вадим?
Я до сих пор не знаю, как мне это удалось. Я должен был и сделал. Потому что хотел помочь. Хоть и знал, что всё угроблю. Потому что этого хотел Матвиенко.
Потому что я плясал под его дудку.
— Давай кратко, — сказал я, надеясь облегчить задачу себе.
Тогда я ослеп.
Может, я просто закрыл глаза или опустил голову, но от лица Коли остались осколки.
— Ты мне неприятен. В меньшей степени. В большей – вызываешь отвращение.
Слова его шокировали.
Нервы терзали моё лицо, дёргались у рта и носа, то удерживая равнодушие, то превращая его в неприязнь.
— Не хочу возиться с гомиком.
— Но… но ты первым поддержал меня. Не оставил, — попытался тогда понять Коля.
— Из-за остальных. Что мне оставалось делать? Присоединиться к стаду и мычать: «педик»? Нет, надо было держать лицо – играть друга, понимаешь, да? По крайней мере, теперь уж точно. Сделай одолжение: не общайся со мной.
Коля пытался объясниться, уловить перемену во мне. Я перебивал его и продолжал говорить то, что не могло не ранить. Так было задумано. Так надо было сказать.
— Актёрище! — прыскал Матвиенко. Он был рядом. Он всё видел и слышал. — Жаль, что я всё знаю. Почти на слезу пробил. Талант, что сказать, — восторгался. Смеялся. И был безмерно доволен собой.
— Пошёл на хер, — и как бы я не был зол на него, я не мог поднять голос, не мог по-настоящему разозлиться.
Я чувствовал себя в грязи и отходах. Я хотел вырвать себе зубы и отрезать язык. Чувствовал, что зареву, потому что поступил паскудно, и держался, потому что Коле было хуже. Ему досталось больше. От тех ублюдков. От меня.
Весь день у меня дрожали руки. На моём лице собралось разбитое выражение, которое я увидел случайно, в отражении витрины. Так выглядел я, который держался из последних сил. Который прятал, что сотворил. Который видел, насколько отвратительно на самом деле выглядит.
Который желал себе сдохнуть.
