Праздничный обед – не самое удачное время, но этот разговор должен состояться с глазу на глаз, а Эйприл не была уверена, что вернется в дом своего детства. Все зависит от того, что произойдет дальше.
Прожив столько лет с Брентом, мама очень остро воспринимала возможное недовольство близких. Она уже беспокойно ломала руки, уже наполовину была готова заплакать, что отчасти и являлось причиной того, что они никогда раньше не говорили на эту тему. Видя маму в таком состоянии, Эйприл чувствовала себя чудовищем. Чувствовала себя своим отцом.
– Что… – Мама вздрогнула от щелчка двери, хотя Эйприл закрыла ее как можно тише. – Что случилось, солнышко?
Ладно. Обойдемся без Маркуса. В конце концов, она всегда собиралась сделать это по-своему.
– После сегодняшнего дня я больше не хочу видеть отца. Никогда. – В любую минуту Брент поинтересуется, почему жена не обслуживает его с положенной скоростью, и этот разговор закончится. У Эйприл нет времени на увиливания. – Рядом с ним я испытываю только тревогу и больше не стану подвергать себя этому.
Услышав такое твердое заявление, мама сглотнула, в ее глазах отразился ужас.
Годами ее огорчала холодность между отцом и дочерью. Она уговаривала Эйприл по телефону приезжать на его дни рождения и отправлять рождественские подарки, многозначительным шепотом сообщая, что он спрашивал, как у нее дела.
Эйприл ей не верила. И даже если он спрашивал… Достаточно ли этих мимолетных мыслей о ее благополучии, чтобы считать их выражением его огорчения из-за ее отчужденности и его желания быть ближе? Делает ли это его настоящим отцом?
Нет. Нет, не делает.
Теперь Эйприл объявляет о своей независимости, полностью исключает его из своей жизни, и все самые худшие мамины опасения сбываются. И просто ужасно, ужасно ощущать себя тем, кто наносит этот необходимый удар.
– Солнышко…
С дрожащими губами Джо-Энн потянулась к Эйприл. Но когда дочь продолжила говорить, мать уронила руку и замолчала.
– С этого момента наши отношения не включают его. – Мама воспользуется любой кажущейся неуверенностью, поэтому Эйприл не показывала слабость. – Если ты не сможешь навещать меня без него, я пойму. Но тогда я тоже не буду навещать вас.
Вчера ночью Эйприл формулировала разные версии этого разговора.
«Он меня не любит, – сказала бы она маме. – Может, я еще немного люблю его только потому, что трудно не любить собственного отца. Но он мне точно не нравится. С меня хватит».
Но в ответ на это мама стала бы настаивать, что, конечно, отец любит ее, просто мужчины по-другому это выражают, и Эйприл просто нужно понять. Принять. Отказаться от тревоги, отказаться от своих потребностей, несмотря на то, что в груди все выжато досуха, пусто от перспективы видеться с мужчиной, который должен любить ее, но не любит. Не любит. А мама любит. Отчего дальнейший разговор становится еще тяжелее.
– Как будут выглядеть наши отношения после сегодняшнего дня, зависит от тебя. – К горлу Эйприл поднималась желчь. – Не только потому, что я не хочу видеться с тобой в его присутствии, но потому, что между нами все должно поменяться. Даже без его участия.
Теперь Джо-Энн открыто плакала, ее колени подломились, она опустилась на край кровати и, сгорбившись, обняла себя. В прошлом Эйприл вырезала бы собственное сердце, лишь бы не видеть маму такой. В некотором смысле она так и делала.
Сейчас это закончится, даже если она чувствует себя чудовищем.
– А еще я больше никогда не хочу говорить с тобой о своем теле, – продолжила Эиприл с явным усилием. Но она знала – как бы ни дрожал голос, она должна четко обозначить границы. Абсолютно и недвусмысленно, чтобы их нарушение нельзя было принять за недоразумение. – Я не стану обсуждать, что я ем и чего не ем. Я не стану обсуждать, какие упражнения я делаю или не делаю. Я не стану обсуждать, как выгляжу или не выгляжу. Я не стану обсуждать результаты анализов или лекарства. Мой вес, мое здоровье и моя одежда – закрытые темы.
Глаза Джо-Энн покраснели, губы приоткрылись, она качала головой в немом недоумении, или отрицании, или с какой-то другой эмоцией. Эйприл не могла разобрать сквозь собственную скорбь.
– Я знаю: ты переживаешь за меня, я знаю – ты хочешь помочь, но это не меняет того, что я сказала. – Глаза щипало от соли, все перед глазами расплывалось, но она смахнула слезы и продолжила стоять, продолжила говорить: – Пожалуйста, поверь мне. Если ты еще раз заговоришь про мое тело, я закончу разговор. Я выйду за дверь или повешу трубку. Если ты еще раз пришлешь мне ссылки на статьи о похудении или упражнениях, я заблокирую твои сообщения.
В кои-то веки она радовалась материнской робости перед лицом чужой уверенности. Значит, Эйприл сможет покончить с последней частью до того, как тяжесть собственной любви завалит ее и заглушит слова, которые надо наконец сказать.
– Если этого недостаточно, если ты не перестанешь, я прекращу все контакты с тобой. – Несмотря на возглас матери, несмотря на свои слезы, Эйприл изо всех сил старалась смотреть ей в глаза. – П-потому что это больно, мам. Ты делаешь мне больно.
