…а то выходит, что я не столько писатель, сколько редактор – то есть окололитературный человек.
К. Чуковский
[173]
Мои отношения с редакторами, в общем, всегда оставляли желать лучшего. Как шестидесятник я был склонен винить Систему и тех, кто ей слишком соответствовал или недостаточно противостоял. Но как честный офицер я самокритично старался обуздывать свое авторское и гражданское самолюбие и идти на конструктивные компромиссы. Неловко признаваться в затянувшейся наивности, но лишь в достаточно зрелом возрасте, напечатав около десятка тысяч страниц, я начал догадываться, что дело тут не столько в Системе и человеческих недостатках – редакторов и моих собственных, сколько в природе самих этих двух институтов, в дальнейшем именуемых Автор и Редактор. Ролевая структура последнего представляет собой нечто вроде трехглавой гидры из Младшего, Ответственного и Главного, соотносительные функции которых станут вскоре очевидны.
Хотя предполагается, что Автор и Редактор совместно делают общее дело, интересы их в общем случае различны, а часто противоположны. Это наглядно выявилось в моем зарубежном, а затем и российском постсоветском опыте, когда мне, по известной пророческой формуле, благодаря отсутствию советской власти, стало как-то легче, но проблема Редактора тем не менее не исчезла. Ибо при всех цивилизующих поправках суть дела не меняется – речь идет о власти. Правда, о власти всего лишь над текстом, но, во-первых, текст – это вовсе не хухры-мухры, а как-никак Логос (особенно в России), и, во-вторых, власть, даже самая мелкая, по замечанию Рассела, «сладостна» («Power is sweet»).
Суть не меняется, но суть – это еще не все, а может быть, и не главное. Бог (и дьявол) – в деталях. Поскольку какая-то власть неизбежна, постольку особенно дороги «мелкие», «формальные», различия между способами ее реализации. Советская власть, в частности власть советского Редактора, поучительна тем, что являет саму идею Власти в заостренном до наглядности виде. Более цивилизованные формы власти, в частности редакторской и издательской, ценны своей процедурностью, узаконивающей и тем самым сглаживающей многие властные проблемы. Особенно же интересны постсоветские феномены, в которых родимые пятна социализма наскоро прикрыты новыми овечьими шкурами.
В одном фельетоне Ильфа и Петрова сказано, что некая статья начиналась, как водится, с академических нападок на царский режим. Я тоже начну со сценок из проклятого прошлого, но ими не ограничусь, а главное, постараюсь показать, что интерес их, увы, не академический. Писать буду без имен, ибо дело не в лицах (иногда, в целях конспирации, я даже меняю пол моих героев), но с датами (историческая привязка важна) и, как говорится, только правду. Все взято «с источника жизни».
…Год 1970-й, кто еще помнит, юбилейный. Готовится выйти книжкой моя диссертация – «Синтаксис сомали». В одном из разделов расcматривается предложное управление, в этом языке очень оригинальное. Примеры взяты из передач сомалийского отдела Московского Радио, где ради сбора языкового материала я работаю на полставки. Одну из конструкций иллюстрирует оборот «памятник Мао Цзедуну» – явление, в то время в Китае и соответственно в мировой прессе актуальное, но в нашей печати неупоминабельное. Звонит издательский Младший – еврей-фронтовик, член партии, человек скорее симпатичный (а ныне покойный). Обращается ко мне по-начальственному на ты.
– Ну что ты там пишешь?..
– Что я пишу?
– Ну что это у тебя там за памятник?
– А-а…
– Ну замени ты его.
– У меня записи подлинные, с радио.
– Ну что ты, ей-богу?..
– Кого же вы хотите?
– Ай, ей-богу…
– Ну хорошо, пусть будет памятник Сталину.
– Ай…
– Тогда Гитлеру?
– Ну перестань…
– Кого же вам надо – Ким Ир Сена? Иди Амина?
– Ай, ей-богу…
– Ну ладно, пишите кого хотели.
– Кого я хотел?
