Добрый волшебник Иванов просыпается, как всегда, в семь часов утра. Делает зарядку для лиц пожилого возраста по книге «Гимнастика - всем», ставит варить пшенную кашу, которую, как известно, в отличие от манной, не надо помешивать, протирает пол влажной тряпкой на палке. Озабоченно стучит пальцем по стеклу старинного барометра (стрелка иной раз заедает). Открывает обитую медью наружную дверь своего дома (с обратной стороны на ней табличка «Д. В. Иванов») и выходит на крыльцо.
Город лежит внизу - в дымке дождя, как в целлофановом мешке. Дом Иванова, подвешенный за крюк к воздуху, болтается где-то над Волхонкой, хорошо виден стеклянный колпак Музея имени Пушкина и четкий круг открытого бассейна с пронзительно-голубой от хлорки водой, иссеченной дождем. За бассейном Москва-река. Полоса воды, сероватосеребристая, неяркая, перерезанная мостом, большой петлей легла до Лужников; если приглядеться, на ней тоже шероховатая дождевая рябь.
Дождь теплый, щедрый, обильный, сильные струи уходят вниз, как тросы, натянутые и поющие, зачаленные где-то на земле. Веет утренней свежестью.
По улицам внизу идут Ивановы. Ивановы в этот ранний час спешат на работу. Ивановы-бухгалтеры и Ивановы- искуествоведы, Ивановы-электрики и Ивановы-продавцы.
Добрый волшебник Иванов, кряхтя, достает из-за притолоки ключ и открывает объемистый деревянный почтовый ящик, похожий на скворечню. Просовывает руку внутрь и достает газеты, пачку газет. Закладывает их под мышку. После этого рука Иванова еще раз ныряет в глубину деревянной колоды, уходит чуть ли не по плечо - и появляются на свет письма.
Он с минуту стоит на крыльце, здороваясь с городом, который никогда ему не надоедает, каждое утро кажется новым. Его покачивает вместе с домом, у босых ног его путаются облачка, небольшие, плотные, с плавно закругленными, точно подоткнутыми краями, похожие на баранов,- кажется, что бараны бестолково тычутся мордами в крыльцо, о чем-то просят. Выглядывает солнце, подсвечивая струи дождя, которые сверкают теперь елочными нитями, колеблясь и перевиваясь, чуть скашиваемые ветром на одну сторону. Радужно блестит стеклянный колпак музея.
Иванов возвращается к себе, выкладывает обрызганные дождем газеты на обеденный стол (он же письменный, он же шахматный и какой хотите). На столе на видном месте лежит оставленный Теффиком еще пару месяцев назад систематический курс дебютов,- надо бы взяться за изучение, да руки не доходят, видно, в этом месяце не придется, авось в следующем...
Стоит нелетная погода, поэтому синяя лампочка не вспыхивает ежеминутно и звонок, старый недруг Иванова, помалкивает. Это, конечно, приятно. Но зато в окна никто не заглядывает - ни лупоглазые Дочери Воздуха, ни мелкие духи, веселые и услужливые, беспечно кувыркающиеся, всегда готовые слетать за брикетом мороженого или за «Беломором». А Иванов любит, чтобы в воздухе было весело, оживленно, чтобы соседи, пролетая мимо, нет-нет да цеплялись за его подоконник и кидали приветливое словцо. Ему одиночество ни к чему.
Иванов садится к столу, расчесывает толстым деревянным гребнем свою длинную снежно-белую бороду, которая всегда спутывается за ночь. Делает это не спеша, истово - куда торопиться? Пшенная каша - это не то что манная, ее, как известно, не нужно помешивать, она не требует внимания, можно тем временем хоть почту разобрать. Что там в «Сказочном вестнике»? Старая песня: опять обсуждают проблему видимости духов, ищут и не могут найти причину.
