Рут постоянно мерзнет, продрогла до костей и никак не может согреться. У нее постоянно поднимается температура. Что бы она ни съела, ее тошнит. Она до того устала, что однажды проспала целый день: Ник покинул хижину на рассвете, вернулся на закате, а она за это время так ни разу и не встала с постели.
Раньше при малейшем недомогании она ставила себе диагноз по интернету. Интернета ей, конечно, не хватает, но по форумам здоровья она не скучает. Рут до мозга своих ноющих костей уверена, что вялость, от которой она не может избавиться, неутолимая жажда, нескончаемые приступы тошноты – симптомы неизлечимой болезни, которая ее убивает.
Да, они сумели пережить первый удар, но рано или поздно их обоих поразят болезни, вызванные радиоактивным облучением.
Они до сих пор с трудом верят в свое чудесное избавление.
Думают, что их спас кит. Ник припоминает, как читал где-то, что у китов никогда не бывает опухолей. Или об этом говорили в каком-то документальном фильме. Может, они потому и не погибли, спрятавшись в пасти кита?
Рут с ним не согласна. Маловероятно, что природа создала существо, способное противостоять самому разрушительному изобретению человека. Это было бы слишком идеально. Более вероятно, думает она, что тело кита пластифицировалось еще до того, как он умер: животное было напичкано химикатами и микропластиком, которыми человечество загрязняло океан, и его тело превратилось в токсичную капсулу, не подверженную воздействию даже ядерного взрыва.
Рут рвет на ковер, покрывающий пол в их хижине. Ник гладит ее по спине.
Он вспоминает Еву. Как он потирал ей спину, когда она сплевывала в картонную чашку. Сам он сидел рядом, стараясь не задеть паутину трубочек, подсоединенных к канюле на тыльной стороне ее ладони.
Он вспоминает, как читал ей в больнице газету, а она, чтобы остыть, прижималась лбом к железным поручням на больничной койке.
Убирая за Рут, он жалеет, что у них нет хлорки, с тоской вспоминает запах антисептика, которым была пропитана та отдельная палата. Этот запах оставался на его одежде, даже когда он возвращался в их квартиру – один.
Тогда Ник пообещал себе, что такое с ним больше никогда не произойдет. Что он будет жить один, так же как мать после смерти мужа.
И вот теперь – надо же: он пристально следит за каждым движением Рут.
Все фотографии Евы он оставил в Окленде, когда уезжал. С собой взял только одну – ту, на которой она курит и лица ее не видно. Убедил себя, что только усугубит свои страдания, если будет смотреть на лицо, которого больше никогда не увидит вживую. Но теперь он жалеет, что не сохранил остальные ее снимки.
Ему хочется показать Рут Еву. Чтобы его рассказы обрели лицо.
Ему хочется фотографировать Рут. Каждый день он ловит себя на том, что рука сама тянется к фотоаппарату, но потом он вспоминает. Ник понимает, что фотографиями не удержит ее, но он готов отдать что угодно, лишь бы запечатлеть в мельчайших деталях ее фигуру, лицо…
Увы.
Поэтому при любой возможности он старается быть рядом с ней – запоминает каждую черточку, каждый ее запах.
Ник смотрит, как Рут ладонью вытирает рот. Ее знобит.
– Никак не могу согреться.
Он привлекает ее к себе, растирает ее руки. Они покрыты гусиной кожей. Он чувствует это даже сквозь рубашку, которая теперь висит на ней как на вешалке, ведь она постоянно худеет.
– Господи, я многое бы отдала за то, чтобы понежиться в ванне, в горячей ванне с пеной. Я всегда добавляла в ванну пену с ароматом герани. Бутылка стоила дороже обеда из трех блюд. Я всегда чувствовала себя виноватой, когда тратила на нее столько денег, но потом, когда я погружалась в эту пену… какое же это было блаженство. – Глаза Рут блестят.
Он не знает, болезнь или воспоминания придают блеск ее глазам, но боится за нее.
– Ложись в постель. – Он укрывает ее одеялами, разводит огонь.
Кипятит воду, чтобы в ней не осталось микробов и паразитов, и разминает консервированные персики. Перед употреблением, как всегда, внимательно проверяет, не пробита ли банка, – чтобы не отравиться. Хоть он и подозревает, что болезнь Рут куда серьезнее, чем пищевое отравление, он не хочет усугублять ее страдания.
Вернувшись с едой в хижину, Ник слышит тихое посапывание Рут.
– Рут?
Она просыпается и улыбается ему, учуяв аромат персикового сока.
Ник помогает ей сесть. Целует ее в лоб, довольный, что она ест, пусть и совсем немного.
– Кажется, мне стало лучше.
– Уверена? Надо бы проверить сети, но я не хочу оставлять тебя одну.
– Иди-иди, проверяй.
Рут пытается обрести устойчивость, хотя земля качается под ногами, будто сошла со своей оси. Голова кружится все сильнее, но она все-таки стоит на ногах, держась за центральный шест хижины.
Пахнет ее рвотой, потом Ника и дымом.
В их жилище все провоняло дымом.
