— Ни за что даже тогда не расстреливали. Он был активным участником антоновского мятежа. Другое дело, что дед, скорее всего, не был идейным врагом Советской власти, просто, как и большинство крестьян, выступал против продразвёрстки. Останься он жив, строил бы вместе со всеми социализм и ходил на первомайские демонстрации. Но в стране шла жестокая борьба, борьба не на жизнь, а на смерть, и многие попали под безжалостную косу гражданской войны, стали жертвами сурового времени.
— У вашей семьи счёт к Советской власти?
Уже задав этот вопрос, я сообразил, что с учётом признания бабки Лукошко все вакансии антикоммунистов на Безымянном оказались занятыми. Тем с большим интересом я ожидал ответа Акимыча. А он с ответом не спешил.
— Да как сказать… Деда, конечно, жалко, не повезло ему. Но вы знаете, какое имя дал мне отец?
— Акимыч?
— Нет, — улыбнулся Акимыч, — Виленин.
Я почувствовал, как мои брови взлетели вверх от удивления.
— В честь Ленина?!
— Да. А ещё он в шутку звал меня «буревестник революции» — это потому, что у меня день рождения шестого ноября.
— Тогда почему же все зовут вас исключительно по отчеству? Вы стесняетесь своего имени?
— Нет, нисколько. Просто слишком большая ответственность быть Виленином. С Акимыча спрос меньше.
Вот те раз! Сын репрессированного крестьянина назвал своего сына в честь коммунистического вождя.
— Неужели Ваш отец не затаил обиды на Советскую власть?
— «Обида» — не то слово. — Акимыч отвечал медленно, обдумывая каждую фразу. — У отца были ещё три сестры, и после смерти деда бабушка осталась одна с четырьмя детьми на руках. Вот она-то действительно не простила власти содеянного ею, судя по тому, что до последнего не хотела вступать в колхоз… Что касается отца, то сиротство наложило отпечаток на всю его жизнь. Из-за бедности он был вынужден рано оставить семью, и уже в двенадцать лет уехал из деревни к дяде в Ленинград и тогда же начал работать. Ему было не до учёбы. Потом ушёл в армию, началась война. Отец был ранен. После войны он оказался без жилья, а из-за инвалидности не мог выполнять тяжёлую физическую работу. В общем, жизнь у него была не сахар. Он так и не получил образования, хотя всю жизнь тянулся к знаниям. Но, несмотря на все напасти, которые обрушились на него и его близких после смерти деда, я никогда не слышал от него дурного слова в адрес Советской власти.
Акимыч весело посмотрел на меня, ожидая реакции.
— Как так?! Он что, был всем доволен?
— Нет, конечно. Он, как и все мы в то время, поругивал бесхозяйственность, дефицит товаров в магазинах, ограничение свободы информации. Однако отец не ставил под сомнение право коммунистов на власть, на управление страной.
— Почему?
— Потому, что страна развивалась. Она шла вперёд семимильными шагами. Вашему поколению уже не понять настроя народа периода «великих строек коммунизма». Вечером включаешь радио или телевизор, и узнаёшь, что начал выпускать продукцию новый завод, строится очередная гидроэлектростанция, сдано в эксплуатацию рудное или нефтяное месторождение. Строилось много жилья, причём бесплатного. Вы не можете представить, какую невероятную, буквально космическую гордость за свою Родину мы испытывали, когда запускались первые спутники, а потом летали космонавты.
Акимыч замолчал. По его посветлевшему лицу было видно, что он мысленно перенёсся в то далёкое время. Широко открытыми глазами он смотрел куда-то поверх моей головы, сквозь стену, покрытую старыми фотографиями.
— Вы бы знали, что чувствовали граждане Великой страны, когда слышали в очередной раз: «Работают все радиостанции Советского Союза… Передаём сообщение ТАСС…».
Акимыч попытался сымитировать голос диктора, но у него плохо получилось. Это вернуло его в реальность. Он бросил на меня быстрый взгляд, однако убедившись, что на моём лице отсутствует усмешка, после непродолжительной паузы продолжил:
— Тогда СССР стремился быть первым во всём, начиная от производства многих видов промышленной продукции и заканчивая музыкальными конкурсами. В спорте вообще второе место воспринималось как неудача — нас приучали, что мы всегда и во всём должны быть только первыми. И на майках спортсменов писали не унизительное «Раша» латинскими буквами, а гордое имя «СССР» — пусть иностранцы учат наш алфавит! Присущее тому времени чувство социального оптимизма позволяло легче переносить бытовые неудобства и терпеть отдельные недостатки системы. Впрочем, жизнь народа постоянно улучшалась. Разве можно сравнивать уровень потребления в шестидесятых, семидесятых и восьмидесятых годах? Каждые десять лет страна преображалась до неузнаваемости. И все знали, что дальше жизнь будет ещё лучше. Поэтому даже такие люди, как мой отец, которого Советская власть сделала сиротой, признавали моральное право коммунистов на управление государством.
Выслушав этот рассказ, я только и сказал:
— История удивительная. Сейчас уже трудно в такое поверить. Вашего отца многие не поняли бы.
— Между тем, это факт.
…Мы вместе вышли из дома, молча дошли до калитки, и тут Акимыч воскликнул, показывая пальцем на мою правую ногу:
