Народ ломанул было в дом — взглянуть на младенца, но грозная тёща неприступным редутом встала в дверях и осадила всех окриком:
— Куда прёте?! Отца сначала пропустите. — И увесистым шлепком подтолкнула в шею своего юного зятя, прошмыгнувшего боком мимо неё. Физиономия его сияла ярче солнца.
Я тоже посмотрел на нового жителя Безымянного. Когда-нибудь он будет носиться по посёлку, разбрызгивая лужи, а по весне сбегать с холмов, ловя ртом воздух. Потом он перестанет дёргать девчонок за косички, но будет искать случая ухватить их за более интересные места. Однако сейчас, глядя на его сморщенное, с закрытыми глазками, личико, было трудно поверить, что в конце концов, через много лет, повзрослев и заматерев, он станет похожим на суровых мужиков Острова.
На крыльцо мы вышли вместе с Акимычем.
— Вы что, всегда всем посёлком детей рожаете? — Задал я вопрос, который интересовал меня всё это время.
Акимыч чуть улыбнулся глазами: то, что мне показалось удивительным, для него было обычной картиной.
— Дело в том, что мы все не чужие друг другу люди. Не родные, конечно, но и не чужие. Поэтому любая личная проблема сразу становится общей. Все её обсуждают, думают, как помочь человеку… Маша очень тяжело рожала, уже много часов. Слух об этом разлетелся по посёлку, вот народ постепенно и собрался. Каждый ведь переживает за неё. Хорошая она девка…
Слова Акимыч произносит негромким голосом, при этом доброй и слегка виноватой улыбкой, которая отличает очень скромных людей, как бы предупреждает собеседника, что не собирается затевать с ним спор.
— Я вчера щи сварил, — неожиданно сказал он, — пойдёмте, я вас накормлю.
Я соблазнился не обещанными щами, а возможностью посмотреть, как живёт Акимыч. Да и делать мне было нечего.
Ветер опять бузил. С утра он успел разобраться с облаками, разогнав их по краям неба, взбил белой пеной поверхность моря, а теперь наводил свой порядок на суше. Весело посвистывая, как шаловливый мальчишка, он раскачивал стволы деревьев, «причёсывал» высокую траву на лужайках и лохматил шерсть поселковых собак. Я с готовностью подставлял лицо ветру, чтобы он выдул последние остатки вчерашнего застолья. Но он не ограничивался этим, а, заворачивая полы, норовил залезть под плащ. Однако ватник надёжно защищал мою поясницу.
В доме Акимыч отправился на кухню, предварительно спросив:
— Выпить не хотите? — Я бы удивился, не услышав этого вопроса.
— Нет! — Мне пришлось поспешить с ответом, поскольку хозяин уже направился к буфету. Для убедительности я не только энергично помотал головой, но и замахал перед лицом обеими руками. — Я сегодня лечусь.
— Ну, смотрите. Только имейте в виду, что моя «Божья роса» — самого высшего качества, вы такую еще не пробовали.
— Вы не поверите, но до сих пор меня угощали исключительно лучшей на Острове «Божьей росой».
Акимыч понимающе засмеялся и перестал обращать на меня внимание. Это было мне на руку — я принялся осматривать его жилище. Оно ничем не отличалось от тех, что я уже посетил — та же старенькая, давно вышедшая из моды мебель, ковры на стенах, палас на полу в гостиной и фотографии на стене.
В углу стоял телевизор, покрытый салфеткой, вышитой цветочками. Его молчание было мне по душе: не придётся разговаривать, перекрикивая телевизор, по которому трындят примелькавшиеся личности, всякие «выдающиеся» режиссёры и «известные» артисты. Говорильная функция развивается, как правило, за счёт и в ущерб аналитической. По этой причине большинство телеговорунов в школе были троечниками по математике и физике, что, однако, не мешает им теперь с чувством собственного превосходства учить других. А мы им внимаем. Хотя ещё древний китайский мудрец Вань-Мань предупреждал: в ворчанье вулкана Цзи-су на Срединном меридиане — и то больше смысла, чем во всём словоблудии пустобрёха!
В отсутствие телевещания народ на Острове не смотрящий, а читающий. Но предпочтения Акимыча меня удивили. На полках преобладали книги философского содержания с заумными названиями. Среди авторов фигурировали как древние греки, так и явно современные, имена которых мне, впрочем, ничего не говорили. Выделялся один фолиант, специально поставленный не корешком, а обложкой к зрителю. С обложки куда-то вдаль смотрел человек. Лицо его по всему периметру было обрамлено густыми седыми волосами — волнистыми в усах и окладистой бороде и слегка растрёпанными вокруг мощного лба. Надпись не оставляла сомнений: «Карл Маркс. Избранные произведения». В последние годы знакомое имя редко упоминалось, не то, что раньше, и всякий раз это сопровождалось крайне уничижительными комментариями. Тем более мне стало любопытно, чем же руководствовался Акимыч, с явным уважением поставив не слишком-то актуальную для нашего времени книгу на самое видное место?
Я встал в проёме кухонной двери, прислонившись к дверному косяку.
— А вы, оказывается, увлекаетесь философией? — Спросил я хозяина, суетившегося вокруг кухонного стола и керосинки.
Тот ответил не очень охотно — скромные по природе люди не любят оказываться в центре чужого внимания:
— Да… Почитываю на досуге.
