Мужчине нужен сын — продолжение его веточки на генеалогическом древе человечества. Продолжатель его самого — ведь дети делают нас в каком-то смысле бессмертными. Я научу сына всему тому, что знаю сам. Растолкую истины, открывшиеся мне после всех совершённых ошибок. Предостерегу от поступков, негативные последствия которых проявляются не сразу, а только со временем. Помогу закалить волю и развить интеллект. Постараюсь уменьшить количество неудач на его пути. Он у меня будет смотреть добрые мультики и старые фильмы, вместо увлечения компьютерной дурью приучу его читать книги — те, которые сам читал в детстве. А учиться отправлю не в Англию, а на Остров! Шутка… Хотя для его физического и нравственного здоровья это было бы наилучшим решением. Я должен сделать так, чтобы мой сын, когда вырастет, постоянно ощущал свою
С созданием семьи и рождением сына всё встанет на свои места. Раздумья закончатся, вопросы отпадут, сомнения развеются. Я обрету цель, в моей жизни появится определённость. И даже когда мой сын вырастет и станет взрослым, ничего не изменится: его достижения будут и моими достижениями.
Вика, между прочим, поняла всё это раньше меня — сработала женская интуиция. Недаром она так рвётся забеременеть, для неё это наилучший способ раз и навсегда связать меня нерушимыми обязательствами. Она точно определила моё слабое место. Но Вика не учитывает одно немаловажное обстоятельство: я не могу допустить, чтобы ребёнок хоть что-то унаследовал от неё. Её вообще невозможно представить в качестве заботливой матери, она будет воспринимать ребёнка как обузу: он ведь требует времени и внимания, а когда в таком случае она будет заниматься своими ногтями?
Впрочем, на моё счастье, Вика не единственная женщина на свете. Есть и другие. И, кажется, я уже встретил ту, которая мне нужна…
…Однако, до чего же правильно наши предки назвали вечернюю зарю закатом — солнышко и в самом деле закатилось, как горошинка, за горизонт. Я был благодарен закату. Он помог мне упорядочить события последних дней, взбудоражившие и перевернувшие сознание. Помог понять нечто важное про себя: что не желаю я иметь никакого отношения к «креативному классу» и, тем более, «аристократам нового времени». Что на самом деле принадлежу к тем, кого Илья Сергеевич называет коллективистами. А причина метаний души проистекает из того, что до сих пор я ломал и насиловал свою природу, стараясь выработать в себе индивидуалистические наклонности.
Вадим прав в одном: жители Острова остались в двадцатом веке и никак не желают признавать реалии нынешнего времени. Да вот только неожиданно оказалось, что и мне люди и нравы прошлого века ближе, чем ценности рынка и все связанные с ним свободы. И моё место не в сегодняшнем душном мире индивидуализма, а в том, который сохранился в моей памяти и навсегда остался в веке двадцатом. Там я был среди своих — среди людей, близких мне по мировосприятию, с тем же отношением к жизни, родных не по крови, а по духу. Мне с ними было нечего делить. Тогда люди помогали друг другу не потому, что это было им выгодно, а по велению души. Именно там, в том времени, мне было тепло и спокойно на душе.
Над горизонтом окончательно погасли последние багровые отблески. Я мысленно попрощался до утра с солнцем и твёрдым шагом направился к посёлку. Я знал не только куда иду, но и к кому.
…В фойе клуба было тихо. Это означало, что сегодня опять читают книгу. Так оно и оказалось: полутёмный актовый зал был забит народом. Войдя, я непроизвольно задержал дыхание, чтобы ненароком не нарушить царящую в зале тишину.
На сцене в круге света, излучаемого керосиновой лампой, склонившись над книгой, сидела Полина. Вытянув шею и сузив для зоркости глаза, я всматривался в её лицо, стараясь понять, чем же она меня так привлекает? Точно, что не красотой: Полине, честно говоря, далеко до фотомодели. Да и не нужна мне никакая «модель». Со временем у меня изменилось отношение к женской красоте, причём общение с Викой этому изрядно поспособствовало. В юности красивые девушки просто сводили меня с ума. Рядом с ними я становился совсем другим человеком, из суховатого скептика превращаясь в восторженного воздыхателя. Стук сердца раздавался в ушах настолько громко, что его должны были слышать окружающие, мозги «клинило», я впадал в ступор и не мог выдавить из себя простейшую фразу. Я терял способность к критическому мышлению и потому был готов прощать красавицам всё, не замечая нравственных изъянов, не говоря уж об интеллектуальных. Яркая внешность девушки была главным, что влекло меня к ней, затмевая в сознании и очевидные её недостатки, и скрытые пороки.
