Мы не платим налогов. Мы получаем доход от игорных домов на нашей территории. Мы сохраняем свою культуру. И еще такая важная вещь: нас стало больше, чем было, когда вы высадились четыреста лет назад на наших берегах.
За дома и дороги, за сытую жизнь и лекарства, за отсутствие войн между племенами, за возможность стать кем угодно в современном большом мире… Не знаю, стоит ли вас благодарить… Но воздать должное Белому Колонизатору, его мужеству и стойкости, его храбрости и непреклонности, его энергии и уму — мы должны. И еще — его уму и неутолимой жажде создавать и строить все новое и новое, все больше и больше. Поэтому он победил. Поэтому — вот его памятник.
Потом полетел блиц — процедуру скомкали, всем пора было возвращаться к своим делам.
Еврей извинился за марксизм, неомарксизм и все левое движение, в недрах которого изобрели системное рабство. И сказал, что прогресс суров, и конечно колонизаторы были правы. И Голливуд, созданный, кстати, евреями, в свои золотые времена вполне продвигал колонизаторскую идеологию и правильно делал.
Умиливший всех бойскаут поклялся в верности делу пионеров, первопроходцев, носителей прогресса и защитников слабых и угнетенных. Будем учиться силе и благородству у лучших представителей Белой Расы, принадлежностью к которой мы гордимся! Поведем вперед все народы мира!
Однорукий старик в камуфляже, ветеран Вьетнама, пел и плакал, глядя на статую, о том, что именно вот таких ребят предали во Вьетнаме, именно такие навек остались в джунглях, закрыв собою товарищей и спасая мирных жителей от зверей Вьетконга.
— Мы гибли за океаном, в болотах и джунглях, за то, чтобы этот памятник когда-нибудь появился. Я счастлив, что дожил до этого дня!
…Через неделю прислали отряд федеральных агентов, но наша Национальная Гвардия не пустила их на площадь. Потом Вашингтон отправил армию, но нам помогли Вайоминг и Северная Дакота, там сняли с консервации оружейные парки, и у федералов ничего не вышло. Ну, а потом произошли столкновения на границе, и началась Катастрофа.
Когда я в последний раз переписывался по твиттеру с сестрой, памятник еще стоял.
Ты, брат, не представляешь, сколько зла накопилось в народе! Сколько же лет, да что лет — сколько десятилетий они над нами издевались! Это мы же их кормили, поили, обували-одевали, дома им строили, дороги, чтоб они ездили — и с нас же они драли налоги на бездельников и паразитов всех цветов радуги, с нас три шкуры драли, ты понял, на содержание швали со всех концов света. И нас же, суки бесполезные, еще презирали. Что думаем не как они. Ты негру слово против сказать не смей, гомосеку слова сказать не смей, против их социалистического равенства слова сказать не смей! Молчи и паши, значит. А сдохнешь — так это твоя проблема.
Но вот тут они просчитались. Верх всегда останется за тем, у кого дух крепче. А у нас все крепче, ты понял? И дух, и хуй, и кулак. И характер соответственно. Насадим на кол — не жалуйся.
Ты извини, брат, что я тебя этим достаю. Может, и правду на этом крыша немного съехала. Так это не у меня одного…
А-а-а, сколько мы об этом мечтали! И наконец мы это сделали. Главное в жизни что? Главное — воплотить свои мечты в жизнь. Плотью сделать свою мечту и вогнать ее в плоть жизни. Ну уж мы вогнали! Встречная скорость миль под двести. В лепешку! Никаким автогеном не разрежешь, ножичком от мятой жести не отскребешь.
Давно мы знали, что дело там нечисто. Ох нечисто. Не то слово, пацаны! Эти орлы наработали себе не на электрический стул — на целый дворец они наработали, меблированный электрическими стульями! А выражаясь гнусным языком политкорректности и гуманизма — по сотне пожизненных на брата, без всякого права на досрочное. Но гуманизм, ребята, остался там, за дальним поворотом, скрылся в ночи, где отгорели пожары, отзвенели крики, отгремели выстрелы — а мы с вами обнаружили себя утром здесь, в беспощадном свете не солнца и не правды, а Страшного Суда. Настало воздаяние каждому за грехи его.
Избрал Господь нас орудием своим для воздаяния гадам, которые высились над равниной гадов помельче, и уж мы им воздали. Мы услышали священный зов в душах своих и узрели свет Ада в сердце своем. Пастор в то воскресенье верно сказал, мы все это чувствовали. Но воздали не то что даже справедливо — милостиво воздали, красиво даже, по-американски, в общем.
Мы за этими двумя парочками долго следили, самыми ехиднами ядовитыми. У нас отдел электронной разведки хороший был. Там были ребята из Сан-Хосе, и двое еще из Пало-Альто, они от погромов сбежали, в Стэнфорде там вообще студенты стали всех белых убивать, кто в Черную Партию не записался. Так что они настрой имели правильный, пока не выследили всех — не успокоились. И защиты вскрыли, и в навигацию вошли, все как полагается.
