Фрей гнусно ухмыляется, показывая желтые осколки во рту, щелкает у ширинки садовым секатором и делает шаг к Биллу. Президент падает со стула в обморок.
— Бенни, — говорю я, — осторожней, дружище, у него сердце больное. А он нам еще нужен.
Спрыснули водой, связали снова, отнесли в тень под куст, Говард напротив сел, помповик на коленях.
Барак, надо сказать, О’Бама наш в ситуации, которая явно хорошим не пахнет, резко утерял свою обычную развязную наглость. Неким образом лицо его приобрело угодливое выражение, и даже поза, как он сидел на складном стульчике, выглядела угодливо.
— К тебе, парень, особые претензии — посочувствовал я — Это ты раздул ненависть черных к белым. Ты провоцировал черных измываться над белыми. Ты поощрял погромы и отстрелы белых полицейских. Это ты растлял школьниц, вводя общие раздевалки и душевые, и даже туалеты для девочек и «трансгендеров» — чтоб мальчики могли объявить, что вдруг почувствовали себя девочками и переться глазеть на них. Ты говорил публично, что США — мусульманская страна. Ты запретил выражение «Исламский терроризм». Ты ненавидел евреев и Израиль. Ну, что скажешь в свое оправдание, мусульманская рожа, враг народа?..
— Вы расисты, — сказал он, а у самого лицо делается пепельное. — Вы ненавидите меня, потому что я черный. Грязные подлые расисты.
А Бенни говорит:
— Нет. Потому что ты говно. А цвет говна значения не имеет. Ты мечтал развалить Америку. Ну вот — она развалилась. Доволен? Руку арабскому королю не хочешь напоследок еще раз поцеловать? Или жопу?
А Кайл закуривает очередную «Лаки Страйк», где он их достает одному Богу ведомо, он всегда курил, борьба с курильщиками его просто бесила, вот Кайл выдул струйку дыма в зеленый тент над головой и говорит:
— Ты думал — Америка развалится, и тебе будет хорошо? Нет, парень. Ей плохо, а тебе сейчас будет еще хуже. По справедливости тебе же причитается твоя доля с общественного дохода, с развала? Вот сейчас и огребешь.
Уложили мы его под куст к Биллу. Валетом специально положили: пусть друг на друга любуются. Могут наговориться всласть, если захотят. Но они все молчали. Забавный такой дуэт в тени на травке: Клинтон в шортах и майке, как мы его взяли, ляжки розовые, жирные какие-то и безволосые, и рожа морщинистая — и Обама в серебристой спальной пижаме с монограммами, пучок длинных костей в коричневой коже и сушеная головка сверху.
Задницу его супруги уместить на стульчике было труднее.
— Ну что ж ты, Мишель — укоризненно протянул Кайл. — Потомок рабов, а такая страсть к собственным рабам. В смысле слугам. Слыхала: нет худшего господина, чем вчерашний раб?
Кайл когда-то учился в Колумбийском университете, и его исключили за то, что он избил нескольких уродов, когда свалили статую Колумба на Коламбус-Серкл. Дед Кайла был испанец и воспитал детей в духе, что именно испанцам принадлежит заслуга в том, что США вообще появились. А Кайл внешне худощавый, но удивительно жилистый и хлесткий в драке мужичок.
— На что тебе столько слуг? — продолжает Кайл. — И с чего это потомок рабов решила похлопать по спинке королеву Великобритании? Чтоб доказать свое превосходство? И, значит, ты гордилась Америкой только те восемь лет, что твой муж был президентом? А если Первая леди не ты, то ты Америку ненавидишь, мм?
— Я очень люблю Америку! — с чувством говорит Мишель, а зубы у нее — или свои, но в таком возрасте вряд ли, или стоят как яхта. Заглядение.
— Убежденности в голосе не чувствую, — печально говорит Кайл.
— Пусть скажет, какого хера ей в жизни не хватало, — говорит Бенни Фрей.
— Попробуй ответить — говорит Кайл.
— Вы никогда не были черными.
— Такими, как вы? Где уж нам. Всюду без очереди, в университет пожалуйста, на работу пожалуйста, на выборную должность пожалуйста.
— Вам не понять.
— Заебали вы меня со своим комплексом неполноценности и мести — рассердился Кайл — Увести дуру!
Старушку Хиллари мы оставили напоследок. Ее взяли в купальнике, и как завернули в пляжный халат, так она и выступала. Сидит она, значит, на складном этом стульчике, жопа широкая, ножки короткие, а на лице выражение — как женский кулачок: сжат неумело, но зло.
Вся Америка всегда знала, что Хиллари — злая лживая сучка. Фальшивая насквозь. Мозги у нее работали отлично. Но доверие она могла вызвать только у бледной спирохеты — стервозность у нее в каждой морщинке написана, и голос в точности соответствует.
Она, значит, успела собраться с мыслями, взяла себя в руки, пока тех допрашивали. И затеяла торговлю. Речь решила толкнуть.
