— Но, — прервал я, — эти существа, эти животные говорят!
Он ответил, что они действительно говорят. По его словам, вивисекция не останавливается только на простом преобразовании внешнего вида. Свинья и та может получить воспитание. Строение, касающееся ума, еще менее установлено, нежели строение тела. В развивающемся учении о гипнотизме мы находим предсказываемую возможность посредством внушений заменять старые атавистические понятия новыми, привитыми к наследственным и прочно занявшими место последних. По правде сказать, многое из того, что мы зовем моральным воспитанием, есть искусственная модификация и извращение природного инстинкта. Велико различие между гортанью человека и обезьяны, — продолжал он, — в ее способности воспроизводить ясно различные символические звуки, которыми может выражаться мысль.
Относительно этого пункта я не был согласен с ним, но с некоторою неучтивостью он отказался обратить внимание на мое возражение. Он повторил только, что факты на лицо, и продолжал изложение своих работ.
Я спросил его, почему он взял за образец человека? Мне казалось в то время, да и теперь еще кажется, что в этом выборе проглядывала какая-то странная злость. Он признался, что выбрал эту форму случайно.
— Я также легко могу превратить баранов в лам и лам в баранов. Я полагаю, что в человеческой форме так называемый артистический склад ума проявляется гораздо сильнее, неужели у какой-либо другой животной формы. Но я не ограничусь фабрикациею людей. Один или два раза…
Он немного помолчал.
— Эти годы! С какою быстротою они протекли! И вот теперь я потерял целый день для спасения вашей жизни и теряю еще час, давая вам объяснение!
— Между тем, — сказал я, — я все еще не понимаю. Вы причиняете массу страданий, в чем же какие оправдание? Одно только практическое применение могло бы извинить в моих глазах вивисекцию…
— Конечно! — сказал он. — Но, как вы видите, я думаю иначе. Мы смотрим на дело с различных точек зрения. Вы материалист!
— Я вовсе не материалист! — живо прервал я его.
— С моей точки зрения, с моей точки зрения!
— Именно вопрос о страдании разделяет нас. Пока вид страданий или слух о них огорчает вас, пока собственные ваши страдания управляют вами, пока основою ваших представлений о зле, о грехе служит боль, до тех пор вы не более, как животное, говорю я, и имеете довольно смутное представление о чувствах всякого другого животного. Боль…
Я в нетерпении пожал плечами, слыша подобные софизмы.
— Но, мало того, — продолжал доктор, — ум, действительно способный к признанию научных истин, должен считать все это сущим вздором. Может быть, на всей нашей маленькой планете, представляющей, так сказать крупинку мира, невидимую с ближайшей звезды, нигде не встречается того, что называют страданием. Мы лишь ощупью пробираемся к истине… Впрочем, что такое боль, даже для тех, кто живет вот здесь, на этой земле?
При этих словах он вынул из кармана маленький перочинный ножик и, вскрыв лезвие, приблизил свое кресло ко мне так, чтобы я мог видеть его бедро; затем, выбрав место, он свободно погрузил лезвие в свое мясо и снова вынул его оттуда.
— Вы, без сомнения, это уже видели? Чувствуется не более, как укол булавки. Что же из этого следует? Способность чувствовать не присуща мышцам, она свойственна исключительно коже, и в бедре, например, лишь кое-где находятся чувствительные к боли места!
Боль только наш внутренний советчик — медик, раздражающий и предостерегающий нас. Всякое живое мясо не испытывает страданий, они ощущаются лишь нервами, да и то не всеми. Нет и следа действительной боли в ощущениях зрительного нерва. Если его ранить, то вы видите одно мерцание света, точно также поранение слухового нерва обнаруживается исключительно шумом в ушах. Растения не страдают вовсе; возможно, что низшие животные, каковы морская звезда или речной рак, также не испытывают страданий. Что же касается людей, то, развиваясь, они с большим упорством будут работать для своего блага, и почти не будет необходимости предостерегать их от сопряженных с этим опасностей. Я еще никогда не видел бесполезной вещи, которая рано или поздно не была бы уничтожена и лишена существования, а вы? Итак, боль становится бесполезной!
Впрочем, я религиозен, Прендик, каким должен быть всякий здравомыслящий человек. Может быть, думается мне, что я немного лучше вас знаком с законами Творца вселенной, потому что всю свою жизнь отыскиваю их своим собственным способом, между тем вы, как кажется, собираете одних бабочек. И я ручаюсь вам, что радость и горе не имеют ничего общего с небесами и адом. Удовольствие и горесть! Ба! Что такое экстаз богослова, как не смутно представляющаяся райская дева Магомета? То, что мужчины и женщины, в большинстве случаев, делают из-за удовольствия и горя, Прендик, служить признаками зверя в них, зверя, до которого они опускаются!
Удовольствие и горесть!..
