Сперва я испытывал непреодолимое отвращение ко всем этим существам, очень хорошо сознавая, что все-таки они звери, но, мало-помалу, немного привык к ним, и то благодаря влиянию взгляда на них Монгомери. Он уже так давно вращался среди них, что смотрел на них почти как на нормальных людей; воспоминания о времени своей молодости, проведенной в Лондоне, казались ему славным прошлым, которое уж больше не вернется. Только раз в год отправлялся он в Африку для покупки животных от агента Моро, который торговал ими в этом городе. Ему приходилось иметь дело не в самом этом приморском городке испанцев-метисов, где попадались прекрасные типы человека, а на борте корабля, и люди на нем являлись в его глазах столь же странными, каковыми казались мне люди-животные на острове — с несоразмерно длинными ногами, плоским лицом, с выпуклым лбом, недоверчивые, опасные и буйные. На деле же он недолюбливал людей, и его сердце было расположено ко мне исключительно потому, что он спас мне жизнь.
Я даже думаю, что Монгомери тайно благоволил к некоторым из этих зверей, имел особую симпатию к их манерам, сначала он тщательно скрывал это от меня.
Млинг, двуногий, с черным лицом, его слуга, первый из уродов, с которым я встретился, не жил вместе с другими на окраине острова, но помещался в особой конуре невдалеке от ограды.
Он не был так умен, как Человек-Обезьяна, но был самым послушным и один из всех уродов более всех походил на человека. Монгомери научил его стряпать и вообще исполнять все легкие услуги, требуемые от слуги. Это был прекрасный пример замечательного искусства Моро, помесь медведя и собаки с быком, одно из наиболее удачных и тщательно обделанных его созданий. Млинг относился к Монгомери с признательностью и удивительною нежностью; последний замечал это и ласкал его, давая ему полунасмешливые и полушутливые названия, причем бедное существо прыгало от чрезвычайного удовольствия, но иной раз Монгомери, напившись пьяным, бил его ногами и кулаками, бросал в него камни и обжигал горячей золой из своей трубки. Однако, как бы с ним ни обращались, плохо или хорошо, Млинг ничего так не любил, как быть вблизи Монгомери.
В конце концов, я привык к этим уродам, и тысячи их поступков, вначале казавшиеся мне противными человеческой природе, вскоре стали в моих глазах совершенно естественными и обычными. В жизни наши понятия и представления, как я думаю, всецело находятся под влиянием окружающей нас обстановки и людей. Монгомери и Моро были слишком сильные и незаурядные личности, чтобы, живя среди них, можно было вполне сохранить свои представления о человечестве. Если я встречал одного из Людей-Быков, тяжелою поступью пробирающегося сквозь кустарники леса, мне случалось спрашивать себя и решать, чем Человек-Бык отличается от какого-нибудь настоящего серого мужика, после ежедневного механического труда медленно возвращающегося домой. Или, встречаясь с женщиной — полулисой и полумедведицей — с заостренным и подвижным лицом, так замечательно походящим на человеческое лицо, по выражению на нем хитрости, мне казалось, что я уже встречал подобные лица в некоторых улицах большого города, пользующихся дурною славою.
Однако, время от времени зверь в них ясно и определенно заявлял свои права.
Урод, по наружности, дикарь с безобразными плечами, сидя на корточках у входа в хижину, вдруг вытягивал вперед свои руки и зевал, со странною неожиданностью, обнаруживая острые передние зубы и клыки, сверкавшие и отточенные, как бритва.
Когда я прямо и решительно посмотрел в глаза одной из проворных самок, попавшейся мне навстречу на узкой тропинке, то с чувством отвращения заметил неправильный разрез ее зрачков; опустив взоры вниз, увидел изогнутые когти, которыми она придерживала на бедрах свои лохмотья одежды. Впрочем, любопытная вещь, которой я не мог понять, что эти создания женского пола, в первое время моего пребывания на острове, инстинктивно сознавали свою непривлекательную наружность, вследствие чего обнаруживали более, нежели человеческое стремление к соблюдению приличий и наружному своему украшению.
Но возвращаюсь к рассказу.
