— А отец? Что он делал?
— Не знаю.
— Футбол или бокс?
— Это дома-то?
— Может быть, он и выходил. Он выходил?
— Не знаю. Кажется, не выходил.
Мать сидит неподвижно и смотрит прямо перед собой. Кажется, что ей больше всего хотелось бы весь вечер сидеть здесь, вот так вот…
— Не слушает он меня. Не бережет себя. Никакого терпения. Нет у него выдержки. Таких пациентов у нас в клинике не любят. А он правда так ничего и не делал?
— Не нравится ему, — говорит Стефан.
— Кому ж болеть нравится, — говорит улыбаясь мать. Улыбка у нее какая-то особенная — губы сомкнуты, а все лицо улыбается, иногда даже печальной такой улыбкой. — Ну ладно, пойду-ка я. — Она встает, и рука ее легко касается лица сына. — Спи.
Вот дверь и закрылась. Мама Сусанна ушла. Чуть пахнет карболкой и одеколоном.
Надо идти: Стефану и Губерту. Лариса — с ними. Это на первом этаже. В самом конце школьного коридора, предпоследняя дверь направо — директор Келер их ждет.
Он сидит за столом, что-то дописывает, потом говорит:
— Пожалуйста, садитесь.
Три маленьких кресла и кушетка в белую и черную полоску. Кушетка похожа на зебру, и Губерт шепчет Ларисе:
— Ты верхом на зебру села.
Но никто не смеется, даже сам Губерт не смеется — они же у директора! Есть здесь и второй стол, длинный, и ничего на нем не стоит, — для заседаний. За ним — стенка с книгами, много-много книг, корешки все одинаковые — серо-красные.
— Извините, — говорит директор, выходит из-за стола и садится в третье полосатое креслице. Лицо с огромным носом кажется сейчас приветливым, он как бы улыбается, поглядывая на ребят.
— Итак, опять гидрант! Как мне сообщили, в этом деле произошли кое-какие изменения: не Стефан Кольбе, а Губерт Химмельбах открыл гидрант. Правильно я понял?
Ребята переглядываются, оба в нерешительности: надо ли им говорить, что́ говорить и кому первому?
— Давайте, — шепчет Лариса, — чего ждете?
Ничего они не ждут, просто тяжело повторять все, что уже сказано. Надо бы Губерту первому решиться, он же и Ларисе первым признался. С Ларисой было проще простого. Губерт открыл рот, вскинул и опустил голубые глаза, но сказать ничего не сказал.
— Как же так! — возмущается Лариса. Она как бы и себя и директора спрашивает.
Директор невозмутим, он ждет, сложив руки, большие пальцы уперлись друг в друга. С улицы доносится шум проезжающих машин…
— Неужели вы так ничего и не поняли? — спрашивает Лариса. — Почему вы молчите? Нельзя же так! Сидят молчат и думают, что Лариса все сказала. Нет, нет, еще не всё сказано! И вы ошибаетесь, если думаете — дело пустяковое. Совсем не пустяковое… — Голос ее поднимается все выше и выше, вот-вот она поднимет палец. Но палец она не поднимает. Сидит строгая, совсем чужая. — Неужели не понимаете?
Ребята все понимают. Да, да, хорошо понимают. И чего это Лариса так старается? А директор сидит и молчит?
Стефан чувствует, как под столом кто-то толкает его. Лариса! И глаза ее, обычно карие и быстрые, как у белочки, сейчас совсем темные, настойчиво требуют: ну, скажи, скажи же!
— Ничего не пустяковое. Мы понимаем, — говорит Стефан.
Директор улыбается, но только чуть-чуть. Заметив это, Лариса поднимает брови.
— Может быть, ты нам еще что-нибудь скажешь?
— Это я сам, один все придумал, — отвечает Стефан. — Все, что в понедельник в классе говорил.
— А Губерт?
— Что Губерт?
— А Губерт сам ничего не придумал?
— Нет, не придумал. Все я, — говорит Стефан. — Я сам так решил.
— Вот как? Решил, значит!
— Да, решил.
Лариса молчит, щеки порозовели. Что ж, теперь дело за Губертом. Все смотрят на него: пора бы!
— Губерт! — говорит Лариса.
— Да? — говорит Губерт и тут же замолкает, можно подумать, что он до завтрашнего утра будет молчать. Губы крепко сжаты, побледнели даже.
— Ну, скажи, Губерт, — говорит Лариса. — Ну, что я тебе сделала?
— Ничего.
— Тогда почему ты не говоришь?
— Я сказал. На сборе отряда я все сказал. — Губерт не хочет обижать Ларису, она правда ничего ему не сделала.
Долго никто ничего не говорит, и так бы и молчали, но тут директор замечает:
— Может быть, о чем-нибудь другом побеседуем? Что же мы все об одном и том же? В конце концов, дело абсолютно ясное: один из них открутил гидрант, другой стоял рядом и смотрел. В сущности сделали это оба. О чем тут еще говорить?
Лариса — вся отпор, сидит прямая, будто кукла.
— Что? Не согласны? — спрашивает директор, потирая пальцем переносицу. — Как же нам быть? — И, обращаясь к ребятам, повторяет: — Да, да, как же нам теперь быть?
Ребята молчат.
— Необходимо ведь отметить, что он сам, так сказать, добровольно признался, — говорит Лариса.
— Да, это верно. Это я принимаю, — соглашается директор.
— Это надо бы сделать перед всем классом, — говорит Лариса.
— Согласен. В качестве корректуры, так сказать, — говорит директор, глядя на Ларису. — Да, да, в качестве корректуры. И ни в коем случае не похвалы! — Он все же не сводит глаз с Ларисы. Затем, улыбнувшись, говорит: — Предполагаю, что ребята теперь могут идти. И если вы не возражаете, мы с вами еще поговорим.
