— А, это ты! — говорит она. — Губерт будет рад. — От нее исходит какой-то очень нежный запах, и Стефан, послушно идя за ней, старается дышать только чуть-чуть.
У Губерта такая же комната, как у него. И такая же у Риты.
— Я тебе гостя привела, — говорит мать.
Легкий толчок. Стефан стоит посреди комнаты. Совсем обалдел. Он оглядывается, но она уже вышла и закрыла за собой дверь.
Койка — справа, точно как у него, а столик повернут узкой стороной к окну, книжная полка получается сзади. «Неплохо, — думает Стефан, — так лучше, чем у меня! Нет стены перед глазами».
Губерт лежит на кровати, может, и сидит, одеяло в цветастом пододеяльнике натянул до самого подбородка и смотрит на Стефана, как барсук из норы.
— Ну, как ты? — спрашивает Стефан.
— Садись поближе, я не заразный.
Стефан садится на рабочий стул, он мягкий и вертится. Стефан крутится на нем и оглядывает комнату. На стенах одни велосипедисты-гонщики. Сверкают спицы, яркие вымпелы и не меньше пяти портретов капитана сборной Тэве Шура.
— Вот кто настоящий чемпион! — говорит Губерт.
— А сам ты тоже катаешься?
— Буду, когда мне купят гоночный.
— Рост у тебя неподходящий.
— При чем тут рост? Это если на лошади, жокей должен быть легкий. Велосипедисту надо быть сильным. Выносливым.
Стефан кивает в знак согласия, не хочет обижать Губерта. Смешно ведь слушать про силу и выносливость от маленького Губерта. И Стефан не смеется, а серьезно спрашивает:
— Ты вчера тоже? Вчера тоже был болен?
— Нет.
— А за Сабиной не зашел?
— Не мог.
— Не мог?
— Правда не мог, — говорит Губерт. — Я вышел примерно в половине пятого — мы ж с тобой на это время договорились, правда? А как зашел в лифт — вижу, этот тип стоит, ну помнишь — в канадке?
— В канадке?
— Ну да, подлец этот, — продолжает Губерт, — стоит в самом углу кабины и глаза вылупил. Будто и не узнает меня. А ведь узнал сразу, бандит!
— Вот она и ошибка! — говорит Стефан.
— В чем?
— В том, что ты зашел в лифт.
— Ясно, что ошибка, а чего мне делать-то было? А как только я тронулся, он меня сразу схватил и в душегубку зажал.
— Безо всякого?
— Без чего это?
— Ну, никто не подсел на нижних этажах?
— Подсел. Женщина одна, но он уже крепко держал меня, а вид делал, вроде мы играем, шутим вроде. Женщина еще сказала — нашли где баловаться, в лифте-то! Вот так все и было.
— Во бандюга, — говорит Стефан.
— На предпоследнем этаже мы вышли. Потом пролезли под трубами и в сушилку. Ты же знаешь.
— В сушилку?
— Он снял там веревки. Связал меня. И крышка.
Широко раскрыв глаза, Стефан смотрит на Губерта.
— Не веришь? — говорит Губерт.
— Связал? А как?
— Всего обмотал веревками. Будто египетскую мумию! И так и оставил лежать.
— И кляп — тоже?
— Кляп? — спрашивает Губерт.
— Чтоб ты не кричал.
— Мне и так нельзя было. И никого не позовешь. «Тихо, — сказал он мне. — Через час я вернусь, а ты лежи тихо». Так и сказал.
— А ты?
— Лежал и ждал.
— Так и лежал?
— Чего мне было делать?
Стефан сидит, молчит, время от времени поглядывая на Губерта.
— Не веришь? — спрашивает Губерт. — Все правда, чистая правда. А теперь он с меня требует, чтоб я ему каждый день пять марок давал.
Медленно открывается дверь. Показывается поднос и с подносом мать Губерта. На подносе бутылка колы, печенье и стакан молока. Она собралась уходить. На ней очень красивое мягкое пальто песочного цвета.
— Вот вам немного печенья. Кола — для гостя, молоко для нашего больного. Чур, не меняться. — Она погрозила маленьким пальчиком, а так как она стоит рядом со Стефаном, его опять обволакивает нежный запах. Даже голова кружится!
Поднос поставлен на стол, мать говорит Губерту:
— Понимаешь, малыш, мне надо уйти. И может так получиться, что я задержусь допоздна. Передай, пожалуйста, папе, если он раньше вернется. Но я не думаю.
Улыбнулась — и нет ее! На тонких каблучках, в мягком, песочного цвета, красивом пальто…
— Знаешь, бывает, я ее терпеть не могу. Вот уйдет так, и я ее терпеть не могу! — говорит Губерт.
— Ну, а если ей надо?
— Надо?
— На работу или в магазин?
— Вот-вот, — говорит Губерт. Вдруг одеяло отлетает в сторону, Губерт вскакивает с постели, прыгает и скачет по комнате в пижаме в полосочку. Сделал стойку, ноги упираются в шкаф. И снизу, где теперь голова, кричит: — Я вообще не больной! Не больной, ха-ха-ха! — Уже он снова на ногах, прислушивается к двери и кричит: — Ура! Совсем ушла!
Очумел! — думает Стефан. И когда гидрант открутил — тоже чумовой был. И с плотвой, когда ее обратно в воду хотел бросить…
Долго Стефан молча смотрит на Губерта, и Губерт постепенно затихает. Взобрался на кровать, прислонился к стенке и снова подтягивает одеяло до самого подбородка.
— Пей колу, — говорит он. — Ну, пей.
Стефан не пьет, он спрашивает:
— Если ты не больной, зачем притворяешься?
— Из-за подлеца этого. Каждый день — пять марок. Сегодня первый день.
— Правда?
— Ты что, не верил?
— Правда, каждый день пять марок?
— Деньги-то у меня есть. И сберкнижка у меня есть. Но от меня этот паршивец ни гроша не получит.
— А завтра? Ты опять в больного играть?
— Да.
— И послезавтра?
— Тоже.
— Целую неделю будешь болеть?
— Пока у него охота не пропадет.
