— Ну, этого ты не дождешься.
— Нет, дождусь, — настаивает Губерт. А Стефан сидит и качает головой, должно быть думает: совсем спятил! — Ты чего это головой мотаешь? Может, знаешь, как лучше сделать?
— Врезать ему надо.
— Врезать, говоришь?
— Да, так я считаю, и мы ему врежем.
— Так ты считаешь, — говорит Губерт, но в словах его чувствуется неуверенность, ему не хватает мужества.
— Во-первых, — говорит Стефан, — одному тебе ходить больше нельзя. С сегодняшнего дня мы ходим вместе, везде и всегда. Он и не посмеет. А во-вторых — отделать его надо как следует.
Задумался Губерт. Сидит, укрывшись одеялом, и думает. Потом спрашивает:
— Как это «отделать»?
— Не знаю еще. Надо послаще.
— Как это послаще?
— Вот так, чтоб ему небо с овчинку показалось.
— Вон оно что! Только чтоб мой отец ничего не узнал.
— Твой отец?
— Ничего чтоб не узнал.
— А если узнает?
— Нет, нет, ничего он не должен знать!
— Почему это? — спрашивает Стефан. — Мы ведем борьбу против бандита и гангстера, против вымогателя и шантажиста. Пусть и отец все знает.
Губерт стоит у самой стены, вытянулся во весь рост, завернулся в одеяло, как старый индеец.
— Тогда я не играю. Нет, если так — то без меня.
Стефан смотрит на его ноги, медленно поднимает голову и, глядя ему прямо в лицо, говорит:
— Тронулся ты, что ли? Мы же это ради тебя делаем!
— Ради меня? — уже кричит Губерт. — Ради меня никому ничего не надо делать! Если мой отец узнает — тогда без меня.
— Заяц ты! — говорит Стефан. — И не заяц даже, а трус — вот и все!
— Да, — соглашается Губерт. — Если ты так говоришь, значит, так и есть. — Он снова садится, а Стефан с досадой уставился на цветастый пододеяльник.
— Знаешь что, — говорит он, — если по-честному, мне этот подлец безразличен, плевал я на него. Я же тебе хотел помочь. А ты — боишься. Еще помрёшь когда-нибудь от страха.
— Значит, помру, — говорит Губерт.
Он все еще сидит — одеяло через плечо, будто перед ним пылает костер, и его глаза, ласковые, голубые глаза устремлены в одну точку — туда, где мог бы пылать костер. Да, если б Губерт сейчас не сидел на своей койке-кровати…
— Тогда скажи своему отцу, что тебя хотят избить. И чего от тебя требуют. Пять марок каждый день.
— Нет, нельзя. Отцу нельзя волноваться Когда он волнуется, у него сразу приступ. Три дня лежит больной. После гидранта целую неделю болел. А когда он болен, он все время думает, что без него газету неправильно отпечатают, и от этого еще хуже болеет. И так без конца. Не могу я ему сказать. Не могу!
Стефан уже давно не вертится на стуле-кресле. Он слушает Губерта, но понять не может, он чувствует только одно: тяжело Губерту. Да, ему тяжело, и Стефан решает: все по-другому сделаю, и один! Незачем ему беспокоиться о больном отце. Подумаешь!
В одиночку Губерт теперь совсем не ходит.
Утром — в школу, после уроков — домой, даже на музыку всегда Стефан с ним, а частенько и Аня. Она уже знает, какая угроза нависла над Губертом, и как-то даже сказала, когда они шли втроем:
— Так вы с ним не справитесь. Всегда вместе и вместе. Когда-нибудь он все равно Губерта поймает. И что тогда?
— Что тогда? Может, ты знаешь? — сказал Стефан.
— Надо его призвать к ответу.
— Ты хочешь сказать — набить ему морду?
— К ответу, я сказала. Чтоб он сам понял.
— Чтоб сам себе морду набил? — спросил Губерт.
Аня посмотрела на него так, как будто с ним и разговаривать не стоит, но все же сказала:
— Что это вы? Такие выражения? Ничего другого придумать не можете?
— Погладить его советуешь, — сказал Губерт. — По щечкам.
— По твоим, — сказала Аня, а Стефан, стоя между ними:
— Не понял разве — не любит она такие выражения.
— Да понял я, а…
— «А» упало, «Б» пропало…
Аня, она еще в красной нейлоновой куртке была, улыбнулась… Потом они разошлись. Она сказала: «Мне в булочную надо».
Стефан хотел с ней пойти, но они как раз стояли у вокзала городской электрички «Яновицбрюкке», там Губерта никак нельзя было одного оставлять. Стефан долго смотрел Ане вслед, а когда она обернулась, помахал ей.
— Что я такого неверного сделал? — спросил Губерт.
— Сам догадайся…
— Ты не злись. Мне теперь Аня тоже кажется ничего. Не такая уж она толстуха.
— Рад это слышать. Мне-то все равно.
— Значит, злишься.
— Ну и что?
— Это потому, что ты ходишь с ней.
— Это потому, что ты балда.
Губерт промолчал, последние слова оскорбили его, а Стефан, не глядя на него, сказал:
— Об Ане — ни слова, понял?
— Да я и не говорю ничего.
Они уже удалились от вокзала, прошли внизу по набережной. Чайки сидели на парапете. И все рядком, как Стефан видел во сне. И не слетали. Только если руку протянуть — улетят. Губерт сказал:
— Хотел бы я быть чайкой.
— Чайкой?
— Никто меня не поймает. Улечу, и всё.
— Из-за этого — всю жизнь чайкой?
Деревья вокруг дома-башни были словно в прозрачном светло-зеленом облаке. Через листву все видно. Внизу, где шлюз, что-то грохотало. Там стоял танкер. Сине-белый.
— Я бы и один этот кусок прошел, — сказал Губерт. — Ты же с Аней хотел идти. Хотел ведь?
— Да ладно тебе.
— Нет, правда, ничего со мной не случится. Средь бела дня-то.
— Когда он тебя прижал, ночь, что ли, была?
— В лифте это было.
