Работников постоянно перемещали от одной операции к другой, так, я временно оказался рядом с Джузеппе. Наши случайные кратковременные производственные отношения с ним, почему-то оказались ощутимо натянутыми. Продолжать работать молча, становилось некомфортно, и я, сконцентрировав остатки своей любви к ближнему, дружелюбно обратился к напарнику с вопросом;
— Откуда ты, приятель?
Беглый английский с увесистым акцентом и прочие внешние детали, легко выдавали Джузеппе, как иностранца. Однако по его реакции я заметил, что простой вопрос напряг моего коллегу. Я понял, что моё товарищеское любопытство едва ли сблизит нас, скорее наоборот.
Но необдуманный вопрос уже прозвучал, вибрация неприязни пробежала между нами и неприятно сотрясла воздух. Джузеппе насупился, и сосредоточился на выполняемой работе.
— Из Италии, — коротко и неохотно буркнул он, не отрываясь от работы.
Как говорят итальянцы по-английски, я знал. Его произношение звучало иначе. Мне стало любопытно.
— Откуда именно? — увлёкся я, и нетактично продолжил знакомство.
— Наполи, — правильно произнёс он название Неаполь.
Но ответил он довольно холодно, давая понять, что предложенная мною тема — неуместна. Его настороженность в сочетании с неитальянским акцентом была мне понятна. Парень работает, как гражданин Италии, но выглядит и звучит, как румын, болгарин, или молдаванин. А тут ещё случайные коллеги задают неловкие вопросы.
Пока я молча гадал, нам предложили снова поменяться рабочими местами, и я приступил к другой операции, с новыми сотрудниками и разговорами.
Мысли о европейском паспорте вновь овладели моим сознанием. Остаток ночи пролетел в машинальном исполнении немудреной однообразной работёнки, пустых приятельских разговорах под сочно звучащую музыку. А также, в интенсивном обдумывании положительных и отрицательных сторон бытия с чужим паспортом.
Положительные моменты этого пути сводились к возможности беспрепятственно перемещаться и трудоустраиваться в странах Евросоюза. Это открывало какие-то перспективы в материальном и гуманитарном (познавательном) смысле.
С другой стороны, мне следовало тщательно продумать и не забывать о некоторых моментах, осложняющих задуманное.
Такой паспорт, в зависимости от страны и качества исполнения, оценивали от 600 до 2000 фунтов, что уже охлаждало и заставляло задуматься.
Получив желаемое «гражданство», следовало подготовиться к массе новых неудобных вопросов, игнорировать которые не всегда удастся. Это вопросы о «родном языке», соответствующем акценте, городе проживания, профессии и о наличии прочих широко применяемых документов, кроме паспорта. Представив себя гражданином какой-нибудь скандинавской страны, язык которой мало кто знает, (что сокращает вероятность разоблачения), у меня не будет в запасе даже нескольких общеизвестных слов и фраз из «родного» языка. Мне также потребуется запастись знаниями о каких-то географических наименованиях, именах действующих политиков и прочих национальных героев.
Трудоустройство в чужой стране, в данном случае в Англии, неизбежно вовлечёт меня в утомительные бюрократические процедуры присвоения номера национального соцстрахования. А это повлечёт массу других вопросов; о подобном социальном номере в родной стране, имена и даты рождения родителей… Неподготовленность к подобным вопросам в сочетании с тяжеловесным славянским акцентом, может привести к разоблачению на любом этапе неспокойного пути, и болезненно разрушить шпионские планы личной европейской интеграции.
К утру я подвёл итог о заработанных за ночь 88 фунтах (минус неизбежные налоги на содержание королевской семьи и прочие государственные расходы), и степени сложности задуманного.
Посетив туалет, я с удовольствием умылся, поставив точку очередной, вполне плодотворной бессонной ночи, в окружении чужих людей.
Зеркало честно отражало физию с уставшими, покрасневшими глазами, без очевидных признаков пролетарской принадлежности и христианского фанатизма.
Не определившийся. Неприкаянный. Бесцветный.
Сравнивая себя с самозванцем Джузеппой, я вяло примерял на свою внешность голландский или скандинавский ярлык. Я с удовольствием представлял себе процесс познания азов другого языка, искоренения родного предательского акцента…
Скрываемое украинское гражданство, не позволяющее мне работать на чужом острове или жить по-человечески в Украине, тоже, на мой взгляд, едва ли гармонировало с моей внешностью и внутренней сутью.
В пустынном фабричном туалете перед умывальником стояло притомлённое, заблудшее в кафельном пространстве тело. Субъект, формально прописанный в конченной пост-совковой стране, где человек, как личность, — ничего не значит. В этом теле трепыхалась душа, потерявшая связь с национальными Богами и подуставшая от бесчеловечных жидо-коммунистических серпов, молотов, прочих гербов с вилами и ханжеского христианства.
Осознание русской национальности и утраченной связи со своей нацией усугубляло чувство потерянности. Мысли беспокойно пульсировали, перескакивая с одного языка на другой.