Я скорчился в угловой комнате главного корпуса, единственной, в которой еще сохранились две наружные стены и часть пола. Противоположный угол нависает над морем; это его я видел снизу, из воды, тысячу лет назад, когда гонялся за королевой-триггером. С моего места легко просматривается дверной проем, единственный путь вовнутрь – я хорошо осмотрел все развалины еще до заката. Со временем солнце сменила полная луна, и в ее неестественно-ярком голубом свете руины приобрели совершенно другие, зловещие очертания… Много-много лет назад в этом доме блуждали тени в рубищах, капюшоны скрывали обезображенные безносые лица, длинные рукава и подолы маскировали конечности без пальцев. Запах гниющей заживо плоти не выводился даже свежим бризом с моря… Восставший из моря Ово мстил за глумление над своими останками – Карибский Франкенштейн лишал живота всех отчаявшихся спастись обитателей колонии, одного за другим…
Что случилось с Пинелем, его учениками? Удалось ли спастись Деламберу? Каким образом его дневник попал в архив?
Тени наполняют дом, насквозь продуваемый свирепыми штормовыми ветрами… Начался дождь. Струи ливня хлещут по голове и спине, но я не обращаю на это внимания.
Все это время одна мысль преследовала меня – почему, почему я не догадался об этом раньше?
«Не доверяй никому».
Слепец…
Самым очевидным был вариант с «Тихим Прости» и его экипажем. Хотя нет, бомжа на пляже в Джорджтауне тоже можно было легко вычислить. Потом была еще пара барменов, с их суперовым компом «только для избранных»… Не говоря уже об анекдотичном случае с фальшивым «доктором Каммингсом»… И еще «Утренняя Роса» – интересно, неужели они взяли судно в чартер только для меня одного, для того, чтобы разыграть этот спектакль? Лестно, но верится с трудом. Многие детали, как кусочки мозаики, еще не вталкиваются в общую картину, однако…
Похоже, вскоре мне предстоит их выяснить.
Шаги. Свет фонаря. Скрип уцелевших половиц. Молния высвечивает знакомый силуэт на стене. Я все еще колеблюсь. А вдруг… Но губы, непослушные предатели, уже негромко роняют:
«ЭЖЕНИ…»
Она хорошо владеет собой. Пистолет блестит в неверном свете луны; она держит его на удивление профессионально. Моя маленькая Эжени. Я знаю, она не будет длинно рассказывать мне – отчего и почему – как это происходит в голливудских фильмах… Поэтому я пускаю в ход свой последний козырь.
Небольшой револьвер Радклиффа, тот самый, из которого он был убит, и который был затем вложен мне в руку. Я не оставил его тогда в каюте, он был со мной все это время – странноватый бульдог с пятью оставшимися пулями.
Как много свинца необходимо, чтобы лишить жизни горячее, когда-то полное любви женское тело?
Дрянь. Она вела меня так же, как и другие. Как пешку.
Я взвожу курок.
Выстрел почти сливается с новым раскатом грома.
Что-то больно бьет меня по руке, словно металлическим прутом. Вот, оказывается, что чувствует человек, в которого попадает пуля. Я роняю револьвер – жалость пронизывает мозг, черт, не успел… – и краем глаза вижу, что снизу, под балками пола, откуда в меня выстрелили, сцепились две тени…
Еще выстрел.
Мне странно – как можно промахнуться, стреляя в человека с расстояния в пять метров? Но я бесконечно признателен ей за этот промах. Потому что в следующее мгновение я уже чувствую ее грудь, прижатую к своей. Простреленная рука отзывается сумасшедшей болью, но я фиксируюсь на привычном запахе ее тела, – запахе, который еще совсем недавно доставлял мне столько наслаждения. Мы падаем на пол; не имея возможности для прицельного выстрела, Эжени замахивается пистолетом. Я знаю, куда она метит – в висок, чтобы наверняка… Перехват руки – пистолет выбит – пароксизм борьбы – и вот она уже дрожит подо мной. Ее рот перекошен, дыхание неровно, глаза распахнуты – все, все так же, как и много раз до этого…
Доски не выдерживают нашей борьбы. Еще мгновение – и мы падаем вниз, летим в кромешную тьму, наполненную грохотом прибоя…
Я был наживкой.
Все, что им было нужно – это выудить Крекера.
Теперь, когда я сделал то, чего они ждали, они избавляются от меня.
Темная твердь воды. Удар о поверхность на время оглушает нас. Затем, не сговариваясь, мы рвемся наверх, к спасительному воздуху. Эжени извивается угрем, но я не выпускаю ее. Настильная, пологая волна, перекатившись через наружный риф, снова загоняет нас под воду. Мы вращаемся в нереальном вальсе; я по-прежнему крепко держу ее за талию онемевшей от боли правой рукой…
Леер!
Я парализован суеверным ужасом: мне мерещится, что роковой серебристый панцырь Халиас таинственно мерцает в глубине…
