Она оглядывает сходни, чтобы убедиться, что рядом кроме нее никого нет, переступает порог каюты для прислуги и крадется к дверце трапа. Замок на ней предельно простой: железный штырь и петли, на которых она открывается наружу. Штырь хоть и ржавый, но хорошо смазан и поэтому из паза выходит легко, стоит его самую малость потянуть. Покопавшись в кармане, Мерседес достает фирменный коробок спичек с эмблемой отцовского «Медитерранео» и запихивает его между поручнем и створкой. Дверь хоть и открыта, но должна выглядеть запертой. С силой на нее нажав, она видит, что коробок держит хорошо. Но при беглом осмотре ни за что не заметишь, что с поручнем что-то не так.
На сходнях появляется Мэтью — в махровом халате и шлепанцах, которые на борту яхты для него давно стали чем-то вроде униформы. В лучах раскачивающегося из стороны в сторону светильника поблескивают уложенные маслом черные волосы.
«Нет-нет. Еще рано. Я еще не готова».
Она застывает на месте, слушая плеск медленно накатывающих на борта волн и гудение крови в висках. Пригибаться слишком поздно — если не двигаться, больше шансов остаться незамеченной.
Мэтью не смотрит в ее сторону, лишь обводит взглядом море. Потом подносит к губам стакан, отворачивается и опять говорит по телефону. С расстояния в несколько метров до ее слуха доносятся смазанные, гулкие слова: Джанкарло… а куда же он денется, сука… долбаная Татьяна.
Мерседес стремительно прячется в безопасном коридоре, прислоняется к стене и ритмично дышит, пока пульс не приходит в норму. Теперь она в равной мере зла и напугана. Если что-то пойдет не так, ей конец.
Она смотрит на часы. Четыре утра. Давай, Мерседес. Даже такой пьяный и злой мужик, как он, все равно скоро пойдет спать.
Но ей надо еще окончательно все подготовить. Он слишком большой. Понадобится балласт. Жирные всплывают.
Она снова выглядывает из своего укрытия. На палубе никого нет. Заглянув в замочную скважину кают-компании, она видит, что он сидит в невменяемом состоянии у барной стойки, положив руку на бутылку виски. Двигает губами, но телефон не в руке, а бесполезно лежит рядом.
Мерседес опять выходит, опускается на колени рядом с золоченым якорем, предметом гордости Мида, и проверяет его крепление. Ничего не изменилось — два болта на гайках. И, конечно же, никакой цепи, ведь по прямому назначению его никто и не собирался использовать. Но вот по другую сторону от дверцы трапа висит прорезиненный спасательный круг с привязанным к нему нейлоновым шнуром добрых двадцати метров длиной. На тысячу четыреста метров меньше, чем нужно, чтобы достать до морского дна, но для ее целей более чем достаточно.
Теперь она рада, что смотрела, когда Феликс учил ее вязать морские узлы, хотя, если честно, делала это, только чтобы порадовать его. Отвязать шнур от круга и привязать его прочным тройным узлом к якорю она успевает за какую-то минуту. Потом отматывает его от якоря на длину, примерно равную человеческому росту, прикрепляет к поручням узлом, который можно быстро развязать, и сворачивает петлю, чтобы схватиться за нее, когда придет время. После чего поднимает якорь — чувствуя, как напрягаются все мышцы, обещающие завтра отплатить за это болью, — перекидывает его через борт и видит, что он самым идеальным образом повис над самой поверхностью, тыльной стороной к крюку. Теперь достаточно в нужный момент потянуть за петлю, и он упадет в воду и будет падать, пока не достигнет дна.
После чего она возвращается в свое укрытие и ждет.
Мэтью нет так долго, что она начинает бояться, как бы он не отключился. В баре его уже час не было. Как и бутылки. Вот-вот займется рассвет. Скоро он пойдет спать.
Может, он и правда отрубился? Может, лежит сейчас на спине под навесом и храпит, выставив напоказ горло?
Можно было бы сходить на камбуз и отыскать там кухонный нож. Прикончить его ударом в шею, вонзить его в это огромное заплывшее жиром сердце. Он так пьян, что не сможет сопротивляться, просто истечет кровью, залив ею белую кожу диванов, изумленно хватая ртом воздух, как рыба на берегу.
Мерседес так напряжена, что у нее болят мышцы. «Да, — думает она, — у меня все получится. А потом я…»
Хриплый кашель. Всего в паре метров. Он ковыляет в свою каюту, чтобы лечь спать.
Мерседес сжимается, как пружина, тихо подходит к двери, прячась в глубокой тени, и ждет, собирая в кулак все свои силы. Шанс только один. Другого случая совершить задуманное у нее уже не будет.
В дверном проеме появляется тень. Мерседес ждет.
Последний шаг.
Вот в двери со стаканом в руке, пошатываясь, вырастает его мясистая глыба.
Мерседес бросается вперед.
Ощущение, что она врезалась в кирпичную стену. От удара ей на миг кажется, что у нее сломана ключица. Но она продолжает напирать с яростью неукротимого быка. Мэтью Мид, застигнутый врасплох, падает спиной на дверцу трапа, которая тут же открывается, и через мгновение летит за борт.
