— Джанкарло велел поселить тебя в комнате рядом с моей, — произносит Татьяна, когда они идут по длинному широкому коридору с персидскими коврами на черных досках пола.
Огромные промежутки меж дверными проемами на стенах заполняют гобелены.
— Отлично, — отвечает Мерседес.
— Да по фигу.
Татьяна распахивает дверь, за которой обнаруживается еще одна комната размером с террасу «Ре дель Пеше». Стены окрашены в бледно-зеленый цвет, на одной из них — картина маслом, изображающая сморщенного ребенка в плотном зеленом бархатном платье. Кровать с пологом на четырех столбиках украшают резные фрукты и гаргульи. Мерседес рассматривает портрет, с которого на нее глядят огромные больные глаза на пепельно-сером лице.
— Она умерла от чумы, — говорит Татьяна. — В 1631 году. А написали ее уже после смерти.
Мерседес пробирает дрожь.
Голос Татьяны меняется. В нем пробиваются злорадные нотки, которые не нравятся Мерседес.
— Я надеюсь, ты не боишься привидений, — говорит подруга.
На руках Мерседес дыбом встают волоски. Насчет привидений не шутят. Это тебе не очередная сплетня, чтобы потрепать языком. Даже в городе и то есть уголки, куда никто не согласится отправиться в одиночку ночью. А
— Какие еще привидения? — боязливо спрашивает она.
— Всякие, — отвечает Татьяна. — Знаешь, этот замок буквально дышит историей. Умершие дети, похищенные наследницы. Предатели, сдохшие в темницах…
Она скрючивает пальцы, изображая когти, и делает в ее сторону резкий выпад. Мерседес в испуге отшатывается.
Татьяна явно заинтригована.
— О боже! Ты что, испугалась? — Прищуривается, всматриваясь в Мерседес. — И правда… Испугалась! Действительно думаешь, что кто-нибудь на тебя выпрыгнет и — бу!
Выкрикнув последние слова, она прыгает к ней, размахивая в воздухе руками. Мерседес вскрикивает, роняет сумку и хватается за сердце.
Татьяна хохочет, держась за бока, словно они вот-вот отвалятся, и насмешливо тычет в нее пальцем.
— Вот умора! — орет она.
Из-за адреналина, растекшегося по венам, Мерседес на мгновение забывает, кто она и где находится.
— Твою мать, это не смешно!
Смех Татьяны обрывается. Она поднимает бровь, оглядывает Мерседес сверху донизу, затем еще раз и говорит:
— А вот это ты зря.
После чего поворачивается и выходит из комнаты.
О боже.
Мерседес бежит за ней. В разозленной Татьяне яду не меньше, чем в аспидной гадюке, но ей уже надоело извиняться.
— Татьяна, так нельзя делать, — говорит она.
Та поворачивается и одаривает ее такой ледяной улыбкой, что Мерседес чуть было не пятится. Боги. Эти сорок восемь часов покажутся вечностью.
Татьяна поворачивается и идет по коридору к глухой стене в его дальнем конце. На мгновение Мерседес приходит в голову мысль вернуться домой. Взять свой мешок и просто уйти.
— Я же здесь тебе не нужна, — говорит она.
Татьяна не отвечает.
— Куда мы идем? Я думала, что в бассейн.
— А куда же еще.
Они подходят к шторе. Татьяна отдергивает ее, и за ней оказывается небольшая арочная дверь.
— Так будет короче, — объясняет она, — это лестница для прислуги. Соединяет все этажи. Никому не хочется смотреть на вынос ночных горшков. Странно, что ты не знала о ней. Наверняка кто-то среди твоих святых предков таскал здесь дерьмо.
«Нет, я не буду, — думает Мерседес. — Не буду. Я не такая, как она. Не отвечу ей тем же».
— По ней можно спуститься прямо к темницам, — продолжает Татьяна, — а подняться на самую крышу. Всего три этажа. Это вверх. И еще четыре вниз. Хотя совать нос в подземелья я не советую. Там ужасно воняет. — Взглядывает на Мерседес и добавляет: — И в них, естественно, полно привидений.
Мерседес подходит к проему и глядит по сторонам. Крохотная дверца и совсем узенький пролет винтовой лестницы — вверх к бастионам и вниз во мрак.
— В обход тащиться вечность, — продолжает Татьяна.
На лестнице пахнет затхлостью и пауками. Вдоль внешней стены наверх идет старая обтрепавшаяся веревка, теряясь во тьме. По крайней мере есть за что держаться.
— Иди же, — говорит Татьяна.
Мерседес делает шаг вперед и хватается за веревку. Здесь даже темнее, чем можно было предположить. Она думала увидеть на лестнице небольшие стреловидные бойницы для доступа света, но там ничего, кроме грубых известняковых стен. Ей, с одной стороны, холодно, с другой — жарко: внешняя стена раскалена летним солнцем, а из подземелья веет стылым затхлым воздухом. «Мне это совсем не нравится», — думает она, осторожно встает на верхнюю ступеньку, чтобы за ее спиной в дверь могла пройти Татьяна, и тут мир погружается во мрак.
Мерседес замирает. Стискивает веревку. Кровь ударяет в голову. Она чувствует, что чуть не падает в темноте.
— Татьяна? — зовет она.
Ее голос тонет в древнем воздухе, поглощается стенами. Глухой. Мертвый.
— Татьяна?
Молчание.
Звук задвигаемого снаружи дверного засова.
— Татьяна! — кричит она, на этот раз громче.
Тишина.
