Об этом Мерседес Татьяну не спрашивала — была слишком занята созерцанием летних платьев, которые новая подруга небрежно совала ей в руки. Дорогой тяжелый хлопок. Одно белое в арбузах, другое зеленое с узором из орхидей. И еще одно, прямое платье из невероятно мягкого и легкого материала, выкрашенного в яркий пурпурный цвет. У всех слишком большие декольте, а пурпурное неприлично коротко, но Мерседес не сомневается, что мама их как-нибудь подгонит. От подарков на Ла Кастеллане отказываться не принято.
— Не знаю, — говорит она.
— Боже милостивый, как же тебе повезло! — восклицает Донателла. — Поверить не могу, что на твою долю выпало такое счастье. И что она на тебя пописала, тоже не могу поверить.
— Маме только не говори.
— Ну конечно, — отвечает Донателла, — так я и рассказала ей, как ты пялилась на девичью мохнатку. Ну и какой он?
— Кто?
— Ее отец.
Мерседес не знает, что ответить. Не знает, что о нем думать. Он был довольно приветлив. Постоянно улыбался и угощал.
— Дружелюбный, — произносит она.
— Но?..
И когда ты стала такой проницательной?
— Не уверена, что он мне нравится, — признается Мерседес.
— Это и не обязательно. Ты же хочешь дружить не с ним, а с этой девочкой.
— Твоя правда.
— А что еще вы там делали?
— Телевизор смотрели, — беспечно говорит она, словно это для нее самое будничное занятие.
— Телевизор? На яхте?
Мерседес чуть подпрыгивает.
— Он у них просто огромный! Типа как наша стена! А еще один стоит у нее в каюте! Представляешь!
— А каким образом они?..
У них дома телевизора нет. Нет денег. Нет сигнала.
— У них стоит эта.... да ты ее знаешь, такая штуковина на крыше, похожа на огромную тарелку.
Донателла кивает.
— Эта штуковина разговаривает со спутником, сообщает ему, где они, и получает сигнал.
Донателла тяжело вздыхает.
—
— Татьяна говорит, что у герцога такая тоже есть, за стенами его замка.
— Да ладно!
— Точно тебе говорю.
Мерседес гордится своими новыми познаниями.
— Это совсем другой мир, — говорит она, — на палубе все сверкает белизной и нигде ни пятнышка. А на самой корме огромная ванна, в которой пузырится вода!
— Джакузи! — восклицает Донателла. — У них есть джакузи!
Мерседес чувствует легкую досаду.
— Откуда тебе известно это слово?
— Из одного журнала. В школе. Тебе, кстати, неплохо было бы время от времени их читать. Боже мой, как бы я хотела понежиться в джакузи. Они вроде как массажируют тебя. Обязательно как-нибудь попробуй. Мерседес, обещай мне при случае в нее забраться!
Мерседес не может однозначно сказать, хочется ей самой этого или нет. Как ни крути, а там нежился Мэтью Мид.
— И когда ты увидишься с ней опять?
— Ты говоришь так, будто я собираюсь на свидание!
— Да ладно тебе. Она сказала? Или спросила?
— Скоро.
— Завтра?
— Ты что, с ума сошла? Папа убьет меня, если я пропущу еще одну смену.
— Нет! — возражает Донателла. — Это совсем другое. Он будет в восторге! Ты только представь — наша семья знается с такими людьми!
Джемма
Июль 2015 года
20
Она рассматривает свое отражение в витрине бутика Александра Маккуина, когда замечает за своей спиной женщину, которая буравит ее взглядом. Хочет повернуться к ней, но замирает на месте. В голову приходит мысль: «Стоп, я ее где-то уже видела. Кажется, в „Монсуне“? Или в „Селфриджес“?»
О господи, неужели она из службы безопасности магазина? Неужели заметила?
Закончив любоваться собственными скулами, Джемма переводит взгляд на зеленый кожаный пояс-корсет, висящий прямо перед ней. У нее пылает лицо. Она смущенно поправляет на плече сумку. Спрятанная внутри палетка MAC внезапно становится тяжелой. Джемма как можно небрежнее поворачивается и направляется к метро по Олд-Бонд-стрит.
— Прошу прощения!
Не оборачивайся. Только не оборачивайся. Оглянуться сейчас — то же самое, что признать вину.
Она идет дальше. Постепенно — едва заметно — прибавляет шаг.
— Подождите! — опять окликает ее женщина.
